Будто у супруги президента лицо — какъ раскаленный утюгъ: такъ она зашнурована.
— Но лучше всего это ея шляпы, — сказала фру Адельскіольдъ.
— Онѣ у нея развѣваются какъ хвостъ у галльскаго пѣтуха, — замѣтилъ господинъ де-Монтьё.
Господинъ Свитъ прибавилъ: — Я видѣлъ какъ она раздавала награды французскимъ матерямъ, у которыхъ семеро дѣтей. Она положительно создана для этого.
Мажордомъ вернулся съ двумя корзинами, въ которыхъ несъ нѣсколько запыленныхъ бутылокъ; откупоривъ ихъ, онъ самъ розлилъ вино въ приготовленные для этого бокалы — подарокъ принца Уэлльскаго.
— Это бургундское, — сказалъ Адельскіольдъ и поднялъ бокалъ; маленькіе голубые глаза его сіяли отъ радости, когда онъ любовался цвѣтомъ вина.
— Да, оно старо, — сказалъ учитель, — и настоящее. Этотъ виноградъ былъ шедевромъ земли.
Отставивъ въ сторону стаканъ и тарелку, онъ сидѣлъ на своемъ краю стола, широко опершись локтями, подобно своимъ предкамъ-крестьянамъ за праздничной трапезой въ день ангела.
— Prost, — сказалъ онъ, поднявъ свой бокалъ.
И всѣ пили.
Фру Адельскіольдъ слегка откинула голову, стараясь удержать на языкѣ каплю душистаго вина, пока Чарльсъ Свитъ не вскочилъ съ мѣста и не произнесъ: „Выпьемъ въ честь Цезаря, котораго ранитъ германецъ“.
Всѣ встали и повернулись лицомъ къ учителю, Адельскіольдъ постучалъ ножомъ по тарелкѣ и Монтьё воскликнулъ, наклонивъ голову: „Да здраствуетъ Цезарь!“
„Да здраствуетъ Цезарь“, — подхватили другіе, въ то время какъ Михаэль залпомъ осушилъ бокалъ.
— Да здраствуетъ Цезарь, — крикнулъ онъ и поднялъ свой бокалъ, — да здраствуетъ Цезарь.
— Ты опьянѣешь, Михаэль, — замѣтилъ учитель.
Всѣ разсмѣялись и заговорили другъ съ другомъ.
Фру Адельскіольдъ спросила у господина де-Монтьё о дорогомъ изданіи книги Поля Бурже объ Италіи, а Адельскіольдъ заговорилъ о выставкѣ, открытой у Жоржа Пти.
— Ее устраивалъ — не господинъ Лебланъ? — спросилъ Свитъ.
— Кажется, да, — сказалъ Адельскіольдъ.
— Я не знаю большаго мошенника, чѣмъ этотъ Лебланъ, — сказалъ Свитъ, — только развѣ вотъ monsieur Жоржъ Пинеро.
Учитель сказалъ, положивъ руку на столъ:
— А чѣмъ они хуже другихъ, утаптывающихъ землю?
— Лебланъ, — продолжалъ онъ, — только прототипъ толпы и мы пользуемся его услугами, ибо онъ намъ хорошо служитъ.
— Да, — сказалъ Адельскіольдъ, который, вѣроятно, не вполнѣ повялъ учителя, — съ Лебланомъ я всегда хорошо устраивался.
Господинъ де-Монтьё заговорилъ о „Le Disciple“, и фру Адельскіольдъ сказала:
— Изъ всѣхъ его сочиненій я выше всего цѣню „Le Mensonge“.
Господинъ де-Монтьё поднялъ глаза.
— Le Mensonge?
Его вопросъ казался слишкомъ поспѣшнымъ или, можетъ-быть, неожиданнымъ, ибо фру Адельскіольдъ, щеки которой покрылись легкимъ румянцемъ, сказала:
— Изъ всѣхъ его новыхъ сочиненій.
— Я, — сказалъ герцогъ, — чаще всего читаю „Peints par eux-mêmes“.
И прибавилъ нѣсколько тише:
— И только потому, что слишкомъ хорошо понимаю ставку „героя“.
Фру Адельскіольдъ ничего не возразила, но взглядъ ея, скользнувъ по учителю, остановился на лицѣ господина де-Монтьё; Клодъ Зорэ въ это время сказалъ:
— Я никогда больше не буду читать.
— Мы читаемъ библію, — воскликнулъ Михаэль.
— Да, — сказалъ учитель, — библейскіе образы ясно видишь передъ глазами.
— Но, — сказалъ онъ, обращаясь къ герцогу, — п р е ж д е я читалъ. Я много читалъ, когда не въ состояніи бывалъ писать, и только для того, чтобы в и д ѣ т ь; вы понимаете, чтобы видѣть картины передъ своими глазами. Но вѣдь современный писатель ничего не показываетъ, — въ его творчествѣ нѣтъ ни людей, ни жизни.
— Мы, женщины Богеміи, — сказала фру Адельскіольдъ и засмѣялась, — она была урожденная Роганъ, по австрійской линіи — испоконъ вѣка увлекались чтеніемъ.
Клодъ Зорэ затянулся изъ своей трубки.
— Чтеніе разжижаетъ кровь, — сказалъ онъ.
— Да, — согласился герцогъ, и на мгновеніе замеръ съ широко раскрытыми глазами.
— О чемъ вы говорите? — спросилъ Клодъ
Зорэ, обращаясь къ Свиту, сидѣвшему противъ него.
Они опять говорили о выставкахъ.
— Да, — замѣтилъ учитель, — теперь насъ будутъ покупать въ Австраліи.
Михаэль сказалъ, обращаясь къ Адельскіольду:
— Отзывы мы имѣемъ; намъ ихъ сегодня прислали.
— Изъ Мельбурна? Въ самомъ дѣлѣ? — спросилъ Адельскіольдъ и, казалось, будто онъ путается въ словахъ, — я не получилъ ни одного.
И съ мокрымъ отъ пота лбомъ, дрожа какъ въ лихорадкѣ, онъ спросилъ — онъ, изо-дня въ день часами просиживавшій надъ газетными вырѣзками обоихъ полушарій, томимый страхомъ найти въ нихъ то, что составляло предметъ его сокровеннѣйшихъ думъ, — что онъ повторяется, что онъ двигается назадъ.