— Что тамъ написано?
И Михаэль, покраснѣвшій, ибо онъ едва просмотрѣлъ ихъ, сказалъ:
— Тамъ, между прочимъ, было написано: „Въ области французскаго пейзажа не существуетъ болѣе крупнаго виртуоза, нежели этотъ сѣверянинъ — художникъ Адельскіольдъ.
Адельскіольдъ, что было мочи, сжалъ свою салфетку.
— Виртуозъ, виртуозъ, — сказалъ онъ, котораго ничто такъ не кололо, какъ одно это слово, тревожнымъ сигналомъ возвѣщавшее ему о паденіи его таланта, — скоро техника будетъ клеймиться наравнѣ съ преступленіемъ.
— Гдѣ онѣ, эти вырѣзки? — спросилъ онъ Михаэля, и, обращаясь къ Свиту, продолжалъ: — Почитаешь этихъ людей, такъ можно подумать, что талантъ заключается только въ томъ, чтобы ничего не умѣть.
— Гдѣ эти вырѣзки? — спросилъ учитель, перегибаясь черезъ столъ, — ихъ сожгли. Я не желаю имѣть въ домѣ этотъ ворохъ бумагъ. Вѣдь я ихъ никогда не читаю. Михаэль и безъ того меня пичкаетъ этой ерундой.
Адельскіольдъ замѣтилъ: — Но надо же знать…
Учитель большимъ пальцемъ неспѣша поправилъ табакъ въ своей трубкѣ.
— Что нужно знать? Въ стариковъ вѣрятъ и ихъ знаютъ. Ихъ шарманка вертится какъ смазанная.
И вдругъ, разсмѣявшись тѣмъ особеннымъ смѣхомъ, который какъ ударъ хлыста билъ по лицу его ближнихъ, онъ сказалъ:
— Я отлично знаю, что Свитъ меня считаетъ геніемъ.
И прибавилъ нѣсколько тише:
— Этимъ онъ, отчасти, и существуетъ.
Свитъ поблѣднѣлъ подъ своей бородой и согнулъ карточку меню, которая переломилась.
— Да, я писалъ о тебѣ, — сказалъ онъ.
На мгновеніе сильный румянецъ пробѣжалъ по лицу учителя, и Адельскіольдъ, забывая про возрастъ Свита, замѣтилъ:
— Охотнѣе всего, вѣроятно, читаютъ молодыхъ.
— У молодыхъ, — возразилъ учитель и голосъ его прозвучалъ какъ раньше, — ничему не научишься. Они никогда не говорятъ правды. Да этого мы и не можемъ отъ нихъ требовать, они также хотятъ завоевать мѣсто: и для себя и для своихъ присныхъ!
Внезапно онъ снова разсмѣялся, открытымъ добродушнымъ смѣхомъ.
— Молодежь должна сперва увидѣть нашу кровь, чтобы публика могла увидѣть ихъ самихъ.
— Что-жъ, — сказалъ онъ измѣнившимся голосомъ, въ то время какъ Михаэль глядѣлъ на него широко раскрытыми глазами, — разъ человѣкъ не можетъ больше писать, онъ и перестаетъ писать.
Господинъ Свитъ чокнулся съ Михаэлемъ, въ то время какъ глаза его были устремлены на Клода Зорэ.
Фру Адельскіольдъ сказала учителю:
— Это правда, что разсказываетъ фру Зимпсонъ, будто въ этомъ году вы, наконецъ, собираетесь выставлять?
— Гдѣ? — спросилъ учитель.
— Здѣсь, въ мастерской.
— Нѣтъ, — сказалъ Клодъ Зорэ, который никогда болѣе не выставлялъ въ Парижѣ, съ тѣхъ поръ какъ въ его молодые годы парижане заставили его испытать тяжелую нужду; онъ положилъ на столъ свою трубку: — этого имъ не дождаться.
И черезъ секунду прибавилъ:
— Довольно и того, что вообще приходится продавать.
— А знаете ли что, — воскликнулъ Адельскіольдъ, — на этотъ счетъ я держусь иного мнѣнія.
И выпрямивъ свое громадное туловище, причемъ лицо его какъ-будто помолодѣло, онъ сказалъ:
— По-моему, такой чекъ, — и онъ звучно хлопнулъ себѣ по ладони, — это, въ своемъ родѣ, печать, удостовѣряющая, что человѣкъ существуетъ и что онъ на что-нибудь да годенъ.
— Да, — проговорилъ Михаэль, такъ, точно онъ наблюдалъ за мыльнымъ пузыремъ, — деньги…
Свитъ, удивленный, взглянулъ на него.
— Вы придаете какое-нибудь значеніе деньгамъ? — сказалъ онъ, посмотрѣвъ на него испытующимъ взглядомъ.
— Да, — отвѣтилъ Михаэль съ нѣкоторой поспѣшностью, — ибо у меня ихъ никогда не было.
Учитель замѣтилъ съ своего мѣста:
— Гм… увѣряю васъ, когда эти американцы, — и казалось, что въ груди у него что-то закипало, — являются ко мнѣ покупать, я охотнѣе всего далъ бы имъ въ физіономію, я швырнулъ бы имъ вслѣдъ ихъ собственные доллары.
— Да, не правда ли? — сказалъ онъ и хлопнулъ рукою по столу, — какое великолѣпіе висѣть въ музеѣ Сэнъ-Луи, гдѣ на тебя будутъ пялить глаза свинопасы изъ Иллинойса.
Адельскіольдъ произнесъ съ широкимъ жестомъ:
— Да, но вѣдь это они даютъ намъ возможность существовать такъ, какъ мы существуемъ. Они покупатели. Тамъ у нихъ рынокъ.
— Да, — сказалъ учитель, — а мы паяцы, изъ рта которыхъ тянутся ленты раскрашенныхъ полотенъ.
Свитъ засмѣялся. — Правильно, — сказалъ онъ, стараясь мысленно запомнить весь ходъ разговора, вѣроятно съ цѣлью воспользоваться имъ впослѣдствіи, какъ матеріаломъ для своихъ дневниковъ, посвященныхъ жизни учителя, — дневниковъ, которымъ предстояло стать главнымъ твореніемъ его жизни. — Наконецъ-то съ устъ твоихъ спали печати.