Шутка всем понравилась.
В курилках нового министра презрительно называли “кубанским комсомольцем”. Говорили, что он не только мира, но даже и Советского Союза толком не знает,
178
иностранными языками не владеет, да и по-русски говорит неважно... Решили, что внешней политикой новый генеральный будет заниматься сам, а Шеварднадзе, бывшего министра внутренних дел Грузии, назначили для того, чтобы он перетряхнул
дипломатический корпус и разогнал пижонов, которые оторвались от действительности, и только за границу ездят. Ждали опричнины.
Но Шеварднадзе чисток не устраивал. Вообще никого не уволил. Наоборот, двери министерского кабинета на 7-ом этаже раскрылись для широкого круга сотрудников
министерства. Шеварднадзе приглашал их не для того, чтобы устраивать разнос или
давать указания, а для того чтобы выслушать их мнение. Приезжая в какую-нибудь страну, он выступал перед советскими дипломатами в посольстве, рассказывал им, что происходит в Москве. Он был откровенен с журналистами.
Первоочередную программу действий Шеварднадзе выработал вдвоем с Горбачевым: установить нормальный диалог с США, идя на компромисс, добиваться ограничения военных потенциалов Востока и Запада, вывести войска из Афганистана, нормализовать отношения с Китаем. Сверхзадача состояла в том, чтобы вывести страну из враждебного окружения, уменьшить давление на нее, создать благоприятные внешние условия для перемен и дать Горбачеву возможность заняться внутренними делами.
Своим помощникам в министерстве он откровенно сказал:
- Я ведь могу сидеть тихо, ничего не делать и наслаждаться жизнью. Но внешняя политика зашла в тупик, страну нужно вытаскивать из ямы.
Умение ладить с людьми и говорить им приятные вещи, неизменно добиваться своего, Шеварднадзе не занимать.
В министерство иностранных дел на встречу с аппаратом и послами, которых со всего мира собирали в Москву, приехал Горбачев. Шеварднадзе, как вспоминает
Б.Д. Панкин, тогда посол в Швеции, стал говорить, какая им оказана огромная честь, что Генеральный секретарь впервые за всю историю государства посетил МИД. На эти слова Горбачев отозвался, что ничего особенного в этом нет, и не надо преувеличивать. Шеварднадзе с мягкой улыбкой сказал, что он замечания Генерального секретаря, разумеется, принимает к исполнению, но сейчас все-таки будет читать, что у него написано. Зал заулыбался.
Министру пришлось нелегко. Его ждали мучительные переговоры с американцами об ограничении ядерных вооружений. Предстояло в короткий срок освоить огромный массив информации. И когда его постепенно знакомили с этой проблематикой, он был в отчаянии, говорил:
- Зря я согласился на эту должность! Это невозможно понять.
Помощников поражала его способность мгновенно вникнуть в суть обсуждения проблемы. Память у него была замечательная – не хуже, чем у Громыко. Шеварднадзе не изображал из себя всезнайку. Принимая дипломатов, которые вели переговоры с американцами по стратегическим вооружениям, он несколько застенчиво сказал:
- Я первоклассник, не смущайтесь. Хочу, однако, все знать и сам понимать.
Если чего-то не понимал, он спрашивал, просил объяснить. Сказанное запоминал. Ему очень помогал природный ум и быстрая реакция. Поэтому он не боялся полемики “ближнего боя”, и не старался удержать противника на дистанции.
179
Громыко не разрешал на переговорах синхронного перевода, всегда настаивал на последовательном. Эта процедура сильно затягивала переговоры, не давала Громыко дополнительного времени на размышления. При синхронном переводе непросто уловить
тонкости, детали. Шеварднадзе возмущался, если ему предлагали последовательный перевод: жалел времени. Он был самым внимательным слушателем, которого только видели в министерстве. Он поражал дипломатов способностью сходу разобраться в сложнейших проблемах, выделить главное и не упустить ни одной мелочи.
“Шеварднадзе изменил ритм мировой жизни, - вспоминает главный министерский
переводчик В.М. Суходров. Допоздна работал, приезжал на Смоленскую площадь и в субботу. Очень удивлялся, если вечером кого-то не оказывалось на месте, и раньше министра домой не уезжал”.