- Когда шли переговоры о Германии, - вспоминает Сергей Тарасенко, - немцы предложили вариант, который нас не устраивал. Ночью шли переговоры в рабочей группе. Утром министру доложили, что по ключевому вопросу согласия нет. Как быть? Шеварднадзе спокойно говорит, передайте, что если не будет найдено решение, я на встречу не поеду. И через десять минут наше предложение было принято.
До Шеварднадзе вопрос о средствах ни министерство иностранных дел, ни министерство обороны не интересовал: будет решение Политбюро, будут и деньги. Шеварднадзе стал спрашивать: а есть ли на это деньги? Надо ли, скажем, создавать все это оружие, которое хотят иметь военные? Как можно тысячами выпускать танки, но не строить жилье для танкистов?
Советские дипломаты не привыкли задавать вопросы “зачем”, “почему”. Они
185
исполняли инструкции. Шеварднадзе просил сформулировать: а в чем реально состоит интерес нашей страны? Каковы наши цели, и какую цену мы готовы заплатить за их достижение? Бесплатно ведь ничего не получается. Он часто ставил своих помощников в
тупик. Доставал бумагу и спрашивал:
- А почему мы такую позицию занимаем?
Все удивленно пожимали плечами.
- Да мы всегда ее занимали.
Шеварднадзе качал головой:
- Это не ответ. Вы мне объясните, есть ли в этой позиции смысл? Она нам выгодна? Это в наших интересах?
Трудность Шеварднадзе состояла в том, что не хватало времени на глубокие размышления о принятии решений. Немудрено было запутаться в быстро менявшемся мире, сообразить, что к чему. Время менялось, как скорый поезд. Надо было сказать свою реплику, прежде чем занавес опустится. При этом Шеварднадзе был достаточно осторожен. Горбачев как президент был куда более свободен в действиях.
Скажем, когда шел процесс объединения Германии, Горбачев на встрече с американцами и президентом Д. Бушем согласился с тем, что единая страна сама должна решить, хочет ли она состоять в НАТО. Народ имеет право выбирать, с кем ему быть. Буш был доволен. Шеварднадзе и Фолин, тогда секретарь ЦК КПСС по международным делам, встревожились. Шеварднадзе отвел Горбачева в сторону и стал ему что-то внушать. Напоминал, что Михаил Сергеевич вышел за рамки предварительных договоренностей – в Москве хотели видеть единую Германию нейтральным государством. Тогда Горбачев хотел перевалить эту проблему на министра, сказав, что над германской проблемой должны основательно поработать Шеварднадзе и американский госсекретарь Бейкер. Шеварднадзе, что было совершенно неожиданно, публично возразил своему президенту:
- Этот вопрос должны решать главы государств. Тут нужно политическое решение.
Шеварднадзе не хотелось принимать на себя ответственность за это решение. И все равно его потом проклинали за то, что они с Горбачевым не потребовали выхода единой Германии из НАТО. Но остановить объединение Германии можно было только танками. Пытаться помешать единой Германии оставаться в НАТО - значит шантажировать и угрожать. На шантажах и угрозах политику не построишь, ничего из этого все равно не получилось бы. Но наложило бы тяжелый отпечаток на отношения двух стран.
Многие считали холодную войну неминуемой: дело не в столкновении тоталитарного Востока и демократического Запада, а в извечном геополитическом противостоянии России и ее западных соседей... Но история четырех десятилетий холодной войны это не подтверждает.
Холодная война прекратилась, и все исчезло как наваждение – страх, войны, ядерная опасность, враг у ворот. Впервые за многие десятилетия пришло ощущение безопасности. Столько лет вооружались до зубов, а страх войны и ощущение незащищенности только росли. А тут выяснилось, что безопасность зависит не от внешних арсеналов, что холодная война не является неизбежностью, что это не порождение вечных геополитических конфликтов.
Горбачева и по сей день обвиняют в том, что он ослабил державу, вывел войска из
186
Восточной Европы, сократил арсеналы. Но заметим: никто не воспользовался нашей слабостью, не напал на нашу страну! Напротив, исчезла сама угроза войны, о реальности которой говорили накануне прихода Горбачева к власти, когда Советская армия достигла