что произошло? Рост производства сократился, а зарплаты поднялись.
В реальном социализме предприятия работают только из-под палки. Такова природа командно-административной системы. Когда давление на предприятия сверху прекратилось, производство рухнуло. Нужны были все институты рыночной экономики. Права собственности, конкуренции. Без этого, как мы теперь понимаем, ничего не работает. Без рыночного распределения ресурсов, без рынка, на котором продаются и покупаются средства производства и произведенная продукция, без рыночных цен, определяющих, какой товар дешевый, а какой дорогой, начался хаос.
Получилось, что в результате реформ стало еще хуже, чем было до начала перестройки. Товары исчезали с прилавков с катастрофической скоростью. И так же
213
быстро росли цены. Ничего нельзя было достать, не переплатив втридорога.
“Горбачев создал худшее, что можно было придумать – безголового монстра, потерявшего ориентацию, - считают современные экономисты. – Оставленный на произвол судьбы, этот монстр шел пока во тьме, не направляемый ни министерствами, ни рынком. Экономика оказалась в состоянии свободного падения”.
Заметим, что вину за это Михаил Сергеевич должен разделить с правительством страны, страдавшим экономической некомпетентностью, и всей экономической наукой, не способной в те решающие годы предложить верный и относительно безболезненный путь перевода народного хозяйства на рыночные рельсы. Если, впрочем, такой путь
вообще существовал.
Невероятные усилия были положены для исправления врожденных пороков командно-административной системы. И все попытки провалились. Предсказания марксистов не сбылись: капитализм не породил могильщиков из числа рабочих, а вот плановая система породила рабочих и директоров, которые охотно отправили ее на свалку истории.
Михаил Сергеевич, подобно своим предшественникам в любой момент мог отпустить и переложить все заботы на плечи наследников. В таком случае он бы сохранил власть. Но Горбачев считал, что отступать дальше невозможно: происходит необратимый упадок страны. “Такое дело начали! – записал в дневнике его верный помощник
А. Черняев. – Отступать некуда... Ох, далеко пойду. Не отступаю... не дрожу. Главное – не дрожать. И не показать, что колеблешься, что устал, что не уверен...”
Чиновники теряли влияние и привилегии, возмущались, озлоблялись. “Отменили паек, - записал в дневнике в августе 1988-го года один профессиональный партийный работник. – Не думаю, что это добавит продуктов в сеть, но недовольство верхнего эшелона чиновников создаст. И трудно предугадать, как это обойдется. У них немало рычагов, влияющих на жизнь общества, атмосферу. Потерять чиновника в нашем механизме – не слишком ли большой риск?”.
К материальным потерям прибавились психологические. Огромный управляющий слой жаловался на неуверенность и неопределенность: выбили из колеи, нет ни славной истории, ни ясного будущего. Мало кто находил в себе силы признаться, что жизнь потрачена впустую.
Горбачев пришел к выводу, что дело в бюрократическом аппарате, который всему мешает, надо дать людям свободу, чтобы они сами взялись за дело.
Едва начались политические реформы, как партийный аппарат и госбезопасность утратили контроль над обществом. Сколько десятилетий эта система казалась непоколебимой, несокрушимой! Но она прибывала таковой только до того момента, пока оставалась цельной. Стоило изъять один элемент – насилие – как все стало рушиться.
* * *
Пожалуй, ни один из руководителей партии и государства последних десятилетий не становился объектом такой безудержной ненависти, как член Политбюро и секретарь
214
ЦК КПСС А.И. Яковлев. Никому не приписывалось столько грехов и преступлений, сколько Яковлеву, его именовали “князем тьмы”.
А.И. Яковлев был опытнейшим аппаратчиком, умелым царедворцем, хотел сделать большую карьеру, но от сослуживцев по ЦК его отличала природная мудрость, крестьянский здравый смысл и трагический опыт фронтовика. Людей, реально воевавших
на передовой, смотревших в глаза смерти, в аппарате ЦК было немного. Он сам как-то заметил:
- Отказывать я не умею. Мне всегда хотелось помочь людям. Нередко меня обманывали, а я продолжал верить в совесть.