- У товарища Ельцина есть какое-то заявление.
Тогда Лигачев предоставил слово Ельцину.
Ельцин текст не готовил. Он заметно волновался, выступал сбивчиво, сумбурно.
- Я бы считал, - говорил Ельцин, - что, прежде всего, нужно было бы перестраивать работу именно партийных комитетов, потом в целом начинать с секретариата ЦК, о чем было сказано на июньском пленуме ЦК. Я должен сказать, что после этого, хотя прошло пять месяцев, ничего не изменилось с точки зрения стиля работы секретарей ЦК, стиля работы товарища Лигачева. То, о чем сегодня здесь говорилось, это были различного рода разносы, накачки на всех уровнях.
Такие речи в зале пленумов ЦК еще не звучали. На сидевших в зале нашла оторопь. Они еще никогда не слышали такой атаки на второго человека в партии.
- Сначала был серьезнейший энтузиазм – подъем, - продолжал Ельцин. – И он пока шел на высоком подъеме, включая январский пленум ЦК КПСС. Затем после июньского пленума ЦК стала вера как-то падать у людей, и это нас очень и очень беспокоит. Меня, например, очень тревожит... в последнее время обозначился определенный рост, появилось злословие от некоторых членов Политбюро в адрес Генерального секретаря. Считаю, что как раз вот сейчас это просто недопустимо...
Вскоре Горбачева начнут крыть на всех партийных и непартийных собраниях. И самые немыслимые обвинения перестанут удивлять. Но в этот день впервые кто-то
осмелился открыто прилюдно критиковать Генерального секретаря.
А закончил свою речь и вовсе неожиданно:
- Видимо, у меня не получится работа в составе Политбюро. По разным причинам. Видно, и опыт, и другое, может быть, и отсутствие некоторой поддержки со стороны
особенно товарища Лигачева, я бы подчеркнул, привели меня к мнению, что я перед вами должен поставить вопрос об освобождении меня от должности, обязанностей кандидата в члены Политбюро. Соответствующее заявление я передал, а как будет в отношении
первого секретаря городского комитета партии, это будет решать уже, видимо, пленум городского комитета партии.
И в отставку по своей воле в этом зале также еще никто не подавал. Да и кто, добравшийся до вершины власти, мог с ней расстаться, понимая, что это означает и одновременно отказаться от максимального в той жизни житейского благополучия? Купить за деньги нельзя было ничего, все блага – от еды до лекарств, от машины до квартиры – прилагались к должности. Отбирали должность – отбирали все. Речь произвела эффект разорвавшейся бомбы.
Воротников вспоминал:
“Все как-то опешили. Что? Почему? Непонятно! Причем такой ход в канун великого праздника! Я про себя подумал, что Горбачев сейчас успокоит Ельцина. Хорошо, раз есть замечания, то давайте разберемся, обсудим, определим, что делать. Но сейчас же! Поручить Политбюро разобраться и доложить. Все. Но дело приняло иной
226
оборот.
Атаку на Лигачева и какие-то замечания общего характера Михаил Сергеевич бы еще стерпел, но Ельцин задел и его самого – причем самым болезненным образом. Наверное, Горбачев решил так: если он оставит это без ответа, то и другие решат, что им тоже можно нападать на первого человека в стране. Авторитет Генерального секретаря рухнет.
Генеральный был разъярен. Он подвинул Лигачева и взял председательство в свои руки. Посмотрел на членов Политбюро, потом устремил взор в зал и сказал:
- Выступление у товарища Ельцина серьезное. Не хотелось бы начинать прения, но придется обсудить сказанное. Это тот случай, когда необходимо извлечь уроки для себя, для ЦК. Для Ельцина. Для всех нас.
Члены Политбюро правильно поняли взгляд Горбачева: ну что, надо определить и свои позиции, как вы относитесь к тому, что на ваших глазах критикуют Генерального секретаря. Стали выступать. Кто-то с искренней страстью набросился на Ельцина: почему бы не потоптать ногами падшего фаворита? Другие делали это вынужденно и без удовольствия – Горбачев потребовал от членов Политбюро коллективной присяги на верность в форме уничтожения критики Ельцина. Не всем хотелось клеймить московского секретаря, но не осудить его в этот момент однозначно бросить вызов Горбачеву, который хотел убедиться, что его соратники хранят ему верность. Выступили 26 человек, в том числе все члены Политбюро.
Всем находившимся в зале было ясно, что песенка Ельцина спета. Наиболее активные требовали немедленно снять его с работы и вывести из состава ЦК.