Тогда же, 9-го ноября, пришлось срочно собирать членов Политбюро. Врачи еще раз подтвердили, что никакой опасности для жизни и здоровья рана не представляет. Его состояние уже стабилизировалось. Обсудив всю эту информацию, решили, что вопрос о работе Ельцина надо ставить немедленно. Разговор с ним по телефону провел Горбачев. Он сказал Ельцину, что знает, что произошло, догадывается о его состоянии. Однако нужно наметить день и провести МГК.
Горбачеву показалось, что Ельцин несколько расстроился:
- Зачем такая спешка? Мне тут целую кучу лекарств приписали.
- Лекарства дают, чтобы успокоить и поддержать тебя. А тянуть с пленумом ни к чему. Москва и так полна слухов о твоем выступлении на пленуме ЦК, и о твоем здоровье. Так что соберешься с духом, приедешь в горком и сам все расскажешь. Это в твоих интересах.
- А что я буду делать потом?
- Будем думать.
- Может, мне на пенсию уйти?
- Не думаю, - ответил Горбачев. – Не такой у тебя возраст. Тебе еще работать и работать.
В начале их разговора Ельцин пытался выиграть время, лихорадочно искал какие-то запасные варианты поведения. Потом, когда они стали обсуждать возможность его
работы в Госстрое в ранге министра, беседа приняла деловой характер.
- Это уход с политической арены?- прозвучал полувопрос-полуутверждение.
- Сейчас вернуть тебя в сферу большой политики нельзя, - ответил Горбачев. – Но министр является членом правительства. Ты остаешься в составе ЦК КПСС. А дальше посмотрим, что и как. Жизнь продолжается. Так что готовься к пленуму горкома.
* * *
11-го ноября Ельцина прямо из больницы привезли на пленум Московского горкома.
На сцене-эшафоте трибуна и пустой пока стол для президиума. Первых пять пустых рядов зала отгорожены тряпичным бордовым канатом, вдоль него спинами к сцене выстроились кагэбисты - синепогонники. В конце зала уже рассаживались кучками
229
статисты – члены горкома. А у дверей зала заседания был еще один строй синепогонников. За дверями Лигачев с Горбачевым собрали будущих выступающих. На октябрьском пленуме Ельцин заявил только о самоотставке с поста кандидата в члены Политбюро, а про Москву самоуверенно сказал: “Будет так, как решат столичные коммунисты”. “Петух свердловский! – подумал о нем Лигачев. – Как мы прикажем, так и решат!”
И теперь шла последняя накачка: кому, что и как говорить.
Секретарь Московского горкома по идеологии Ю. Карабасов был безвредный человек, с хорошим чувством юмора. У него с Ельциным наладились добрые отношения. Помощник Карабасова спросил его, собирается ли тот выступать.
- Не собираюсь, но могут заставить, - сказал секретарь. – А что ждать, сам не знаю. Это как повернет Горбачев.
Тут он распахнул свой пиджак и показал рукой на бумаги, сначала в левом, потом в правом внутреннем кармане.
- На всякий случай приготовил две противоположные речи, - улыбнулся и подмигнул Карабасов, - одно в поддержку, а другое с осуждением. А не перепутать бы в суматохе дебатов – не приведи Господи.
На трибуну его не потянули. Все выступающие были подобраны по особым лигачевским стандартам, как огурцы в супермаркетах.
Распахнулась дверь зала заседаний бюро и оттуда повели колонну “поднакачанных ораторов”. С двух сторон колонну сопровождал строй синепогонников – это выглядело как конвой. Проинструктированных посадили подальше от других, синепогонники остались в зале.
Через некоторое время по рядам прокатился шорох.
- Ельцина привезли!
Так, наверное, когда-то катилось по Красной площади: “Пугачева ведут!”. Тут из боковой двери на сцену выплыло партийное руководство страны – Горбачев, Лигачев,