Просветления умов и после февральского Пленума не произошло. Наоборот, дифференциация усилилась.
* * *
Очередное веховое событие состоялось 28-го июня. В этот день открылась
233
XIX партийная конференция.
В прежние времена делегатами на конференции и съезды направлялось начальство. Весной 1988-го года было иначе. Все партийные организации могли выдвинуть своих кандидатов.
Борис Ельцин поставил перед собой задачу: во что бы то ни стало добиться избрания делегатом XIX партийной конференции и выступить на ней. Это и было началом его возвращения в политику. Он мечтал только об этом. Горбачев позаботился о том, чтобы Ельцин не вошел ни в московскую, ни в свердловскую делегацию. Ельцина избрали от Карелии. Не почетно, как, скажем, от столичной парторганизации. К тому же кареловские по распределению должны были сидеть на балконе. Горбачев рассудил, что чем дальше Ельцин от трибуны, тем спокойнее.
Делегаты заслушали доклад Генерального секретаря ЦК по двум вопросам: “О ходе реализации XXVII съезда КПСС, основных итогах первой половины 12-ой пятилетки и задачах партийных организаций по углублению процесса перестройки” и “О мерах по дальнейшей демократизации жизни партии и общества”.
Начало доклада звучало по-гамлетовски: “Как углубить и сделать необратимой революционную перестройку, которая по инициативе и под руководством партии развернулась в стране – вот коренной вопрос, стоящий перед людьми. И от того, каким будет ответ, зависит, в состоянии ли партия выполнить роль политического авангарда на новом этапе развития советского общества”.
Очень остро стоял на конференции вопрос о прессе. По нему даже развернулся своеобразный диалог.
Ельцин твердо решил, что выступит на конференции, напишет записку с просьбой предоставить ему слово. Однако в список ораторов Горбачев его не включил. Когда конференция уже заканчивалась, Ельцин понял, что решено его на трибуну не пускать. Он
спустился в зал, и пошел к президиуму с мандатом делегата конференции в поднятой руке. Он подошел к Горбачеву и потребовал дать ему слово для выступления. Замерший
зал наблюдал за сценой.
Михаил Сергеевич подозвал к себе своего главного помощника Валерия Болдина:
- Пригласи Бориса Николаевича в комнату президиума и скажи, что я дам ему слово, но пусть он присядет, а не стоит перед трибуной.
Болдин передал Ельцину слова Генерального секретаря. Ельцин сел в первом ряду и стал ждать. Он получил слово. Ход конференции показывали по первому каналу центрального телевидения, и вся страна впервые увидела и услышала “политического диссидента номер один”.
На конференции выявились первые признаки постепенно оформлявшейся правоконсервативной оппозиции. Об этом свидетельствовали напористые выступления ряда партийных функционеров. Не менее решительно высказывались радикально настроенные делегаты, в их числе Ельцин. В целом его выступление было направлено на поддержку перестроечных процессов по всем конкретным вопросам и, за исключением совмещения должностей, не носило конфронтационного характера. Особое внимание он уделял теме социальной справедливости, сделал акцент на привилегиях, заявив, что надо, наконец, ликвидировать продовольственные пайки “для голодающей номенклатуры”.
234
Эту тему потом Ельцин раскручивал вовсю. Ельцин выехал на этом коньке в большую политику и, прорвавшись к власти, мгновенно позабыл свои гневные речи против “спецльгот”, злоупотреблений, возможность учредить такие привилегии, какие и не снились коммунистической номенклатуре.
В конце Ельцин обратился к конференции с просьбой о своей ”политической реабилитации”. Поначалу зал неодобрительно загудел. Горбачеву пришлось вмешаться и предложить дать ему высказаться, чтобы таким образом снять тайну со всей этой истории, о которой в партии ходили разноречивые слухи.
По этому вопросу выступил Лигачев. Именно в этом выступлении прозвучало слово, ставшее крылатым: “Борис, ты не прав”.
* * *