«Ничё, Кать» мужики смеются. «Полечим тебя сейчас!»
Полечили…
Недели через две после отъезда детей померла Катька. Отмучилась.
Так и не узнала — добрались дети до бабушки или нет.
Телефон, конечно, в деревне есть. В магазине местном. Если продавщицу попросить — можно позвонить. Только в общаге телефона нет. И друзей у Катьки в городе не было с телефонами. С городскими Катька так и не сошлась близко.
Ну, там уж «скорую» вызвали, а те труп Катькин и увезли.
Комнату, так сказать, освободили.
Документы в морге оформили, труп положенное время подержали — и на кладбище свезли. Там как раз участок новый прирезали, так что для Катьки место нашлось.
Копнули землю экскаватором, потом закопали Катьку, потом столб с табличкой номерной поставили.
А там Катька и воскресла, вампиршей местной.
«Хоть теперь то я прописку постоянную получила» шутила Катька, о жизни своей прежней рассказывая.
А через год участок её почти уже освоен оказался.
Деревья там посадили. Цветы.
Жаль только — столб её номерной подгнил и упал.
И могила с землёй сравнялась.
Вровень.
А так — ничего у неё уже дела пошли. За доброту её, да в шутку больше, сосалкой её прозвали. Так что, и впрямь прижилась…
Вспомнил всё это Семён Петрович, к костру садясь, и даже взгрустнул чуток.
Да только всем уж не до грусти было.
Где Катька — там всегда весело.
И как она только умудрялась марку то так держать, при бедах то её?
Вот уж мужики подвинулись, место освобождая. Кружок образовался. Земля утоптанная.
Баян откуда то достали. Вампир один, что чуть в отдалении сидел, в тени (так что и лица его не разглядеть), совсем молодой вроде парень (так, по крайней мере, Семёну Петровичу показалось), меха растянул.
Музыка разлилась, сначала плавно и неторопливо (вступление вроде), а потом — быстро вдруг пошла, заливисто, словно с места сорвалась и понеслась, понеслась без удержу, без остановки.
А там и Катька-сосалка в круг влетела, пританцовывая.
Пальцы в рот, присвистнула. Ох, дело будет!
И запела частушки вампирские:
И — в круг, к Катьке поближе, мужик один выскочил. Танец, с вывертами. Даже с присвистом.
Показалось на миг Семёну Петровичу, будто нет уже у Катьки бледности её вампирской. Вроде даже раскраснелась она от танца.
Глупость это, конечно. Иллюзия. С чего краснеть то ей? В ней и кровь то уже давно не течёт. Чужая разве только, по пищеводу, да и то — редко.
А вот клыки у танцоров в свете костра поблёскивают. Это уже не иллюзия. Это уже взаправду.
И грозно, вроде, поблёскивают уже.
И как будто доля вампирская — не проклятье уже, не самое низкое да подлое место дано им во Вселенной.
Доля та, как будто, почётная, и клыки их — не позорное клеймо гнусной нежити, а оружие. Опасное. Всесокрушающее. Всераздирающее.
И баянист как будто настроение такое уловил.
Сменился темп у музыки. По другому он заиграл. Медленно, торжественно даже.
Катька с мужиком тем остановились, танцевать перестали.
Нет у вампиров одышки, но кажется, будто дышат они оба глубоко и тяжело.
Или взволнованно?
И голоса, тихие поначалу, а потом всё более и более слышные песню запели.
Торжественную. Вампирский марш.
Всё громче, громче, громче.
И вот уже по всему оврагу, у всех костров подхватили — единым хором.
И словно эхом, от одного склона оврага до другого, ещё раз прокатилось, сурово и мужественно:
Вампиром я воскрес,
Умру я вурдалаком!
— Эх, не твари мы всё ж дрожащие, — услышал Семён Петрович голос Кошелева. — Не твари, особенно когда вместе соберёмся.