– Мы всё просчитали, – упрямо сказал Михель.
– Не всё. Спуская колесо на воду, мельники по обычаю говорят: сначала вино, потом вода. Но вино слишком жидкое, чтобы утолить её жажду, – Ундина поднялась на ноги. Мокрый подол льняной сорочки скользнул вниз, прикрывая узкие щиколотки.
– Ты… Кто ты?
Серые лунные глаза, казалось, заглянули ему прямо в душу.
– Ты спас меня в йольскую ночь, помнишь? – пропела Ундина. – Ты дал мне свежеиспечённого хлеба с толикой своей, не чужой, крови. Ты не боялся и не хотел подчинить, ты просто меня пожалел, даже зная, кто я на самом деле. Но твоя жалость ничего не изменит. Вначале кровь, потом вода. Она не позволит, чтобы всё было по-другому. Я не позволю. Ведь моё человеческое тело давно обглодано речными раками, куски сгнившей плоти смешались с речным илом, а в костях проросли корни жёлтых кувшинок. Твой отец постарался, чтобы оно никогда не увидело солнечный свет, и я прокляла его. Мельница будет работать, ты будешь богатым, Михель, сын Михеля.
– Не нужно… пожалуйста… – Михель попытался сопротивляться наваждению, отвернуться, но не смог.
– Когда он увидел, какое чудовище сотворил, то попытался уморить меня голодом, – тягуче и безжалостно пела Ундина, – Но она всегда находит своё… я нахожу. Он нырял за моим телом в омут, ему удалось отломать звено от цепи, опутавшей мои ноги… Он отдал этот кусок железа кузнецу, и тот выковал складной нож… Но убийца не может убить два раза, как бы ни хотел этого.
– Хочешь, возьми меня вместо отца, – простонал Михель. – Пусть круг замкнётся на мне, а мельница разрушится до основания.
– Тише, – горько прошептала Ундина, касаясь его губ ледяной ладонью. – Не соблазняй её. Твоя кровь не сможет навсегда утолить голод – когда-нибудь я снова проснусь, только буду ещё злее, потому что на земле не останется человека, способного полюбить меня. Ты же полюбишь меня, Михель? Ты ведь уже почти полюбил меня? Я буду петь тебе свои самые лучшие песни. Странствующие рыбы принесут мне в безгубых ртах тайные сокровища морских глубин, чтобы я смогла положить их к твоим ногам. Только люби меня, Михель, люби сильнее…
Ундина обвила Михеля под курткой неожиданно сильными руками, прижалась к нему. Он почувствовал, как сквозь тонкую сорочку прикасается к его коже её маленькая крепкая грудь. Прохладные губы Ундины еле уловимо пахли солью и дождевой водой, когда она поцеловала его.
– Пообещай мне, – нашёл в себе силы еле слышно произнести Михель.
– Всё, что угодно… – рассмеялась она, прерывая поцелуй.
– Поклянись, что завтра никто не умрёт…
– Клянусь.
И тогда Михель, не в силах больше сопротивляться колдовству, скинул с плеч куртку и увлёк Ундину вниз, на пропахшую потом и дымом плотную холщовую ткань.
***
Новое колесо, увитое еловыми лапками и ветками цветущей вербы, спустили в жёлоб, надели на прочную ось. Жилко, осипший от волнения, командовал на берегу. На правах старшего Михель щедро (вначале вино, потом – вода!) окропил лопасти вином, которое для верности размешал с собственной кровью. Порезанное запястье саднило под повязкой, но тело отзывалось сладкой дрожью в ответ на воспоминания о сегодняшней ночи.
Утром Михель проснулся в своей постели – совершенно голым и обессиленным, с ногами, по колено измазанными в грязи. Куртку он нашёл на том самом месте, где оставил. Поверх неё лежал плотный узелок из листьев водяной лилии, внутри которого были всё те же серебряные монеты. Вот только перевязан он был длинной прядью светлых волос.
– Эй, мельник, не спи на ходу, – толкнул его в бок Жилко. – Пора праздновать!
Михель выгреб из лотка первую горсть смолотой муки, увязал в чистую тряпицу и дал указания Гданько перекрыть основной шлюз. «Жернова бы поменять», – некстати подумалось ему.
Колесо медленно остановилось.
– Повезло тебе, – похлопал Михеля по плечу Збышко. – Аккурат перед Страстной неделей успели. Потянутся крестьяне, чтобы смолоть зерно перед Пасхой, разбогатеешь.
Збышко уже накрыл на берегу праздничный стол. По традиции в Великий пост отмечали без мяса, зато с большим количеством простой и сытной еды. Несладкие пирожки, начинённые грибами, квашеной капустой и луком так и таяли во рту. Копчёная селёдка и молодой козий сыр, густо пересыпанный зёрнышками тмина, только дразнили и без того хороший аппетит. На десерт в присланной снеди нашлись дюжина крупных, хорошо сохранившихся осенних яблок и плошка с мёдом.
– Любит тебя Милош, – подливая себе некрепкого сидра, отметил Жилко.
Михель кивнул. Перед началом обеда он щедро рассчитался со всеми работниками и теперь пристально следил за солнцем, которое постепенно начинало клониться за реку.
«Сегодня никто не умрёт, – билась в его голове тревожная жилка. – А завтра?»
На счастье Михеля, братья Гданько и Збышко, насытившись, засветло засобирались в деревню. Жили они далеко отсюда, и сегодня вечером должна была идти торговая подвода, хозяин которой обещал их подбросить почти до самого дома. Опасения вызывал хромой Жилко – а вдруг, переберёт лишнего и останется ночевать? Но и тот внезапно удивил, когда хоть и под заметным хмельком, но стал собирать пожитки.
– Пойду я, Михель, к Боянушке под тёплый бочок. А ты не кисни, найдётся и для тебя справная девка, – подмигнул напоследок.
Михель вышел проводить помощников за ворота. Низкое солнце золотило спины уходящих людей.
– Вот и всё, остались только мы с тобой, – сказал Михель мельнице.
На колесе слегка качнулись вербные веточки, словно подтверждая: да, только мы, ты и я, сегодня никто не умрёт.
Михель собрал понемногу от каждого блюда и разложил их у воды.
– Спасибо, что ты сдержала обещание.
Волна набежала на берег, лизнула башмак, словно пробуя на вкус… с тихим вздохом откатилась обратно.
Михель сложил оставшуюся снедь в корзину и понёс домой. За его спиной колыхались вишнёвые ветви с набухшими почками – вот-вот зацветут.
Правду народ говорит: ранняя Пасха – ранняя весна.
========== Часть 11 ==========
11
Ах как весел и щедр бывает Михель!
Вот входит он к Толстяку Милошу, призывно бренча карманами, доверху набитыми серебром. Местные парни, любители дармовщины, едва завидев его на дороге, ведущей к трактиру, бросают все свои дела и под любым предлогом бегут следом. Знают уже: Михель решил гульнуть. Помнят: ни с одной такой гулянки случайный гость не ушёл голодным и трезвым.
Ах, был бы жив Петар, вот бы порадовался за дружка! А то на правах Милошева зятя встретил бы его на пороге, по-хозяйски обнимая за талию старшую Лотту. И уж точно не смотрел бы Милош волком, как Михель устилает дубовую столешницу серебряными гульденами – старательно, один к одному. Блестят они, словно чешуйки на дне рыболовной лодки, суля невиданное веселье праздным гулякам и прибыток в мошну трактирщика.
И только молчаливая Лотта не торопится обслуживать Михелевых гостей. Поэтому и слышит странное приветствие, которым обмениваются отец и молодой мельник.
– Опять пришёл? – тихо говорит Милош.
– Пришёл, – храбрится Михель. – Ногами, в дверь. Запретишь – могу и с первым весенним паводком войти.
– Не грози, – полыхает из-под кустистых бровей Милоша злой зелёный огонь. – Далека мельница да лес близко. Не твоё тут место.
– Не грожу, – легко соглашается Михель. – С добром пришёл.
Грохочет деревянный поднос, уставленный полными до краёв кружками, – это Марта, младшая дочь трактирщика, вышла из кладовой.
Вздрагивает Лотта – померещилось, мол, и бросается сестре на подмогу. Когда в трактире столько народа, и в шесть рук не скоро управишься. Жаркий и щедрый будет этот вечер.