В углу пришлые музыканты настраивают инструменты – скрипку и деревянную флейту. «Ах, Петар тоже умел играть на флейте», – мельком вздыхает Лотта, проходя мимо них на кухню. Чёрная траурная лента давно свернулась в узкий шнурок, истрепалась по краям, спряталась в складку рукава. Но так даже лучше – не увидит случайный человек, не задаст глупого нескромного вопроса. Знает Лотта, что не вышла она девичьей красой, что не любил её Петар, а что замуж звал – так мало ли женитьб по расчёту. Но сердцу-то всё равно не прикажешь, не сожмёшь в кулак, не избудешь скорбь по пригожему парню.
Ах, как без оглядки умеет гулять Михель! Едва заслышав первые такты простенькой мелодии, вскакивает он на деревянный стол, отбивая каблуками замысловатую дробь, в мелкие черепки кроша глиняную посуду. Заходится в отчаянной пляске, будто бы последний день ему остался ступать по земле.
И внезапно нагибается вниз, легко, как пёрышко, подхватывает за руку зазевавшуюся Марту, ставит рядом с собой. Падает у неё из рук поднос, катятся бутылки по дощатому полу. Хоть Марта на голову выше Михеля и нескладная, что доска, а в паре с ним расцветает, заливается румянцем. Хорошо и боязно плясать незамужней девке-вековухе с первым красавцем в селе, на виду у многих парней.
Прерывается музыка. Спрыгивает Михель на пол, обнимает Марту за талию и под одобрительные хлопки и громкий смех спускает вниз. Кланяется ей, кланяется хмурому Милошу за стойкой, шутейно бьёт себя кулаком в грудь: прости отец, виноват, не удержался, не буду больше куражиться. Хватает первую попавшуюся кружку, осушает до дна.
Горчит сидр, речным песком скрипит на зубах, дерёт глотку.
Ах, как хорош сейчас молодой мельник! Чёрная прядь прилипла к вспотевшему лбу, сверкают шальные глаза, вздрагивают ноздри – будто породистого жеребца остановили на полном скаку, но тот не успел осознать этого и где-то внутри себя продолжает бежать.
Пуще прежнего смущается Марта, закрывает лицо передником, прячется в кладовой. Полжизни не жалко, только бы ещё хоть раз станцевать с Михелем. А то и целую жизнь.
Но когда Марта, отдышавшись, возвращается обратно, Михель обращает на неё внимания не больше, чем на блюдо с запечённым гусем, которое она ставит на стол.
Ах, поманило дуру-девку шальное случайное счастье, мелькнуло молнией по небу, оставило солёный вкус пота на губах и глухую тоску в груди – и сгинуло, словно не было.
Ах, как неймётся сейчас белокурой красавице Лизхен, снаружи притаившейся у окошка! Изорвала она кружевной платок на ниточки, до крови искусала нежные пухлые губки.
А ведь говорила же ей девичья гордость: не ходи. Не оберёшься потом стыда, коли узнают, что ты за парнем в открытую бегаешь.
Но стоило Лизхен увидеть Михеля из окна лавки, как под каким-то пустяковым предлогом сбежала она со двора, и, прячась, проследила за любимым до дверей трактира. Хорошо, что войти не посмела – что делать приличной девушке в компании незнакомых хмельных парней?
Зато знает теперь Лизхен, на кого положил глаз Михель. И почему Милош на днях сказал, будто бы не для неё он предназначен. Ясное дело – для нескладёхи своей сговорил завидного жениха. Большое приданое, видно, пообещал, раз Михель согласился.
Бежит Лизхен домой, от ревности не разбирая дороги. Развязалась синяя лента в косе, сбился в сторону передник. В спину летит хохот из трактира. Уж, не над ней ли смеются?
Забыла Лизхен, что сама, по своей воле, когда-то отказала Михелю. Кажется ей, будто всегда она его любила, и только воля суровых родителей мешала им быть вместе.
Страшные сны снятся Лизхен. Плывёт над водой густой туман, сплетаясь в тёмный женский силуэт, тянутся к её горлу цепкие когтистые пальцы, но не могут ни дотянуться, ни ухватить. «Отпусти его, – звучит глубокий, словно со дна колодца, голос. – Откажись, не твой он, не твой!» Просыпается Лизхен в холодном поту, нащупывает под подушкой сухую веточку полыни, что ей Бояна дала, добрым словом поминает старую ведьму.
Уж не Марта ли это, Милошева дочка, порчу на неё навела?
Ах, с каким размахом гуляет сегодня вечером Михель! Как сорит деньгами, как не брезгует пить со случайными людьми! Не своё ли обручение с дочкой трактирщика празднует?
Или отмечает чью-то грядущую гибель?
========== Часть 12 ==========
12
Во вторник Михель проснулся от того, что хлипкая дверь, казалось, вот-вот слетит с петель от громкого стука. Накануне он с утра до позднего вечера молол зерно, в одиночку таская вверх-вниз по сходням тяжёлые мешки, и лёг далеко за полночь. А теперь не мог понять, чего от него хотят.
– Где? Где этот бездельник? – дверь-таки распахнулась, громыхнув отброшенным крючком, и на пороге появилась растрёпанная раскрасневшаяся Бояна с палкой наперевес. – Обещался к воскресенью явиться, жду его, жду. Думаю, ну перебрал, ну отсыпается на мельнице, не впервой. Придёт – ужо я ему всыплю! Но это ж надо совесть какую-то иметь! Говори, Михель, где Жилко моего спрятал! Я ему сейчас другую ногу переломаю!
– Успокойся, тётка Бояна, – миролюбиво начал Михель, пытаясь одновременно надеть штаны и не упускать вредную бабу из вида. – Нет у меня вашего Жилко. Как колесо поставили, он вместе с батраками ушёл, в тот же день.
Бояна метнулась к печи, по пути зачем-то заглянув в пустой горшок – будто нерадивый мужичонка мог спрятаться в присохшей к стенкам пшённой каше.
– Да хоть всю мельницу обыщите! Нет его тут!
Бояна всплеснула руками, отчего конец суковатой палки мелькнул в опасной близости от Михелевой головы, отшвырнула горшок в сторону, сползла на пол и завыла, раскачиваясь из стороны в сторону:
– Ох, подле-е-ец! Изме-е-е-енщик! Три дня как дома не ночева-а-ал!
– Может, в трактире загулял? – осторожно предположил Михель, собирая с пола глиняные черепки.
Хорошая была каша, вчерашняя, с жареным луком, позавтракать ею хотел.
– Да не-е-ет его та-а-ам! Я ж первым делом до Ми-и-и-илоша ки-и-инулась! – не выпуская палки из рук, причитала Бояна.
– Может, он вам за подарком поехал? На торговой подводе, в город? Когда Жилко у меня работал, только и разговоров было, как он платок купит да кожух новый, – Михель и сам уже не понимал, кого уговаривает, заполошную бабу или себя самого. – Вдруг вернётся сегодня к вечеру с обновами? Или завтра – с утречка?
– Плато-о-ок?
– И козу, коли денег хватит.
– А не врёшь ли ты, мила-а-ай? – Бояна пристально посмотрела на Милоша карим коровьим глазом. Другая половина её лица была скрыта под космами волос, выбившихся из уложенной вокруг головы косы.
– Да с чего мне вам врать-то?
– А я почём знаю? Все вы мужики одним местом мазаны. Покрутит какая бабёнка округлым задом, бежите за ней, слюни роняючи, – Бояна поднялась, грузно опираясь на палку. – Ну, гляди у меня. Прознаю, что покрывал моего кобеля, пощады не жди.
– Вы домой бы шли, тесто ставили, – миролюбиво проговорил Михель. – Вернётся ваш Жилко с обновами, как привечать-то будете?
– Как надо, так и привечу, – буркнула Бояна, разворачивая свои телеса к выходу. – Ты это, звиняй, если что. Уж больно я на своего негодника зла.
Спровадив нежданную гостью, Михель нервно заходил по скрипучим половицам. Недоброе предчувствие только крепло.
Могли Гданько и Збышко ограбить Жилко по дороге? Мог он отстать от них и заплутать в лесу? Или действительно, права Бояна, нашёл хромой мужик себе другую зазнобу? Небось, отлёживается сейчас у красотки на печи, боясь нос на улицу высунуть.
…Сегодня никто не умрёт…
Ундину Михель не видел и не слышал с той самой ночи. Оставленное на берегу нетронутое угощение скинул в воду, но всё-таки надеялся, что она приняла подношение и исполнит клятву. Прядь волос Михель свернул колечком, зашил в кусочек мягкой кожи и повесил на шею.