— И что?
— Да то, что дела ваши, которыми вы боретесь за величие рода человеческого, попахивают. Как тот мусор, которым вы кидались. Что хорошего сделали гуманисты? Лично я от вас добро видал только в одной форме: когда вы за проигранные дуэли расплачивались. Хотя бы чести на признание итогов вам хватило. Уже плюс.
— А нечего было мохнатую свою в гильдию тащить! Или она и впрямь настолько горяча, что вообще не удержаться?
— Повторяешься.
— Терновник колет сквозь матрас? Или, лучше сказать, где запах — там и пища?
Мийол усмехнулся презрительно:
— Знаешь, для истинного гуманиста тебя как-то слишком сильно волнуют женские прелести Ишаакрефи, дочери Сашширти. Продолжай в том же духе — и я начну считать, что с твоими, хех, эротическими кошмарами что-то нечисто.
Каллас аж побагровел — и временно лишился дара речи.
«Кажется, отцова фраза в зобу дыханье спёрло описывала нечто подобное…»
— А ведь вы, — призыватель полностью сменил тональность, даже отступил на шаг, — вроде бы никогда не интересовались, зачем и почему я взял в ученицы алурину. Как вообще и когда такое вышло. Да и мотивами не озаботились. Ни её, ни хотя бы моими. Что ж… какие домыслы с фантазиями ходят в вашем милом кружке по интересам, я уже понял; позволь же просветить, как это было на самом деле.
— Ну, попробуй, — фыркнул Бегун. Не очень убедительно, впрочем.
Он уже подозревал, что и в дальнейшем не услышит ничего приятного. Так и оказалось.
Мийол не напрасно провёл время за чтением имперской классической литературы. Он и до того имел хорошо подвешенный язык, а уж благодаря уместному использованию цитат его дар оратора вообще расцвёл со всей пышностью. В буквальном смысле давить на жалость слушателей призыватель не стал — но даже простое перечисление фактов…
Изгнана из Ирришааха вместе с матерью за «великий грех»: рождение с мехом необычного синего оттенка. Вскорости осталась сиротой. Вынуждена была выживать среди людей любым способом — даже если это означало работу наводчицей для одной из мелких банд. Принижала при этом свои таланты и ум, даже говорила, вынужденно — и ловко — коверкая фразы (хотя вообще-то знала низкую речь получше, чем многие люди, как выяснилось вскорости).
Впечатлить Калласа Мийол не рассчитывал. Да и на Черпака повлиять… без малого сто лет жизни заставят зачерстветь кого угодно. Но вот Зиалати — да, она могла поставить себя на место Шак. Хотя бы она одна на всю свою команду.
— Мне сложно представить, — говорил призыватель, — что такого нашла во мне будущая моя ученица. Совершенно не похожая на себя нынешнюю, кстати: в свои «почти тринадцать» она, «умеющая исчезать почти на три плаща», выглядела меленьким и тощеньким недокормышем, что едва ли способен кому-то угрожать. С моей стороны я просто был обычным. То есть относился к ней, как к самостоятельному разумному существу. Не более. Нанял как проводника по Лагерю-под-Холмом и честь по чести расплатился за услуги. Ах да, ещё компенсировал неудобства…
— Какие? — не удержалась ядовар.
— О, это оказалось одно из лучших моих решений! Никогда ещё сделанное мной добро не возвращалось так быстро — и так приумноженное!
И Мийол вкратце рассказал всё: как ведьмы не пустили алурину на порог (чтобы удобнее заморочить своего гостя), как вернувшийся от них призыватель по мимолётной прихоти одарил свою проводницу недорогим — для него — зельем Средней Боли. И как спустя всего минут пять Шак использовала его подарок, чтобы вывести из строя одного из напавших на него бандитов. А Мийол достойно вознаградил эту помощь, пусть и не сказать, чтобы решающую: отдал алурине её долю трофеев — клинок, броню, амулет.
Вероятно, тогда и свились воедино первые нити каната взаимной верности.