Молчание. Недолгое.
— Я думаю, что так и не услышал ответа на свой вопрос. Хотя передо мной рассыпали куда больше красивых слов, что мне в них проку? Если ты хотела вызвать у меня жалость, то знай: я не стану тебя жалеть. Я тоже юн, у меня тоже всё впереди — а пожалеть можно лишь того, с кем чувствуешь хоть малое сходство. Мы с тобой равно используем низкую речь, сидим на одной крыше в одном городе, смотрим в одном направлении — куда-то в сторону башни Аттальнеро — но на том наша общность завершается. Я не в силах тебя понять. Потому и посочувствовать не в силах. Но…
— Но?
— Раз твоя жизнь была долгой, почтенная — ты, вероятно, слышала об учении ларенских философов. Это человеческая философская школа, конечно, не ваша; но сдаётся мне, что мудрость едина для всех разумных, как и, скажем, математика. Вполне может быть, что там, где внутри замкнутого мира общины не сыщется решения для твоей беды — оно придёт извне, со стороны людей, из уст мальчишки. Тебе интересно?
— Уж выслушать говорящего до конца я могу. Много достоинств растеряла я, но хотя бы скромность пока ещё со мной.
— Что ж. Я не стану вдаваться в детали и повторять чужие аргументы — если они заинтересуют всерьёз, лучше лично прочесть труды Эсхария, Тарзия, Лохротта и прочих ларенцев. Однако, если посмотреть в суть, то все связи ларенцы делили на три вида: телесные, чувственные и духовные. Итак, ты горюешь о том, что прерван твой род, почтенная. Мне же странно, что ты придаёшь основополагающее значение наименее важной составляющей жизни. Вернее, как раз в жизни это весьма важно… но мы же разумные существа! Передача генов для нас ничтожна в сравнении с передачей идей.
— Неужели?
— А разве нет? Я зову своим отцом человека, который не родич мне по крови — но много лет подряд, почти всю мою жизнь, он кормил, поил, учил и наставлял меня. Мой второй учитель также не родня мне, даже в меньшей мере, чем мой приёмный отец — но я горд и счастлив нести в будущее наследие Хитолору Ахтрешт Науса. Его магическую школу я называю своей. Моя ученица — вообще алурина, но это совершенно не заботило меня, когда я учил её читать и наставлял в символах мистического языка. А когда она овладела магией четвёртого уровня, да так, что в дуэли уверенно одержала верх над другим алхимиком — я гордился ею, как дочерью, хотя старше неё всего-то на пару лет. И сейчас горжусь. А ещё я надеюсь, что она не остановится на достигнутом, что станет, самое малое, подмастерьем. Но лучше — мастером магии. Предпосылки для этого у Ишаакрефи, дочери Сашширти, имеются.
— Всё-таки ты гуманист, как любой человек. Предлагать мне отринуть мудрость родни ради мудрости чужаков — но, конечно, правильной мудрости, человеческой…
— Почтенная, извини меня, но что ты несёшь? Где были уши твои, когда я говорил: мудрость едина для всех разумных, как математика! Не бывает отдельной человеческой мудрости или отдельной алуринской. Есть лишь мудрость — и глупость. Вот и всё. Впрочем, ты вполне можешь упиваться своим несчастьем, если именно таков твой выбор.
Золотые в прозелень, отлично знакомые и потому скорее завораживающие, чем пугающие своим звероподобием, — глаза Шак расширяются удивлённо. И зрачки в них расширяются тоже, отчего они разом зеленеют и темнеют.
— Неужели именно так и сказал? Прямо в уши?
Смех, мягкая улыбка:
— Нет, конечно. На самом деле мы говорили с почтенной совсем не так.
— А как?
— Намного скучнее. Даже на одну седьмую не столь пафосно… и без всякого следа такой вот обоюдоопасной откровенности. Но… — вздох. — Может, в ином мире, где профессиональные преступники дорожат своим словом и своей честью, где человеку не зазорно и не странно говорить с алуринами открыто, где матерь многих может позволить себе потерять лицо — или, как у вас говорят, втянуть когти — в присутствии не только клиента, но и собственного внука… не боясь, что этот внук потом побежит к другой, более влиятельной матери многих с рассказом о её слабости… да. В таком мире мы, возможно, смогли поговорить примерно так, как я сейчас рассказал.