Так, да не так. Ниара прямо говорит о том, что страдания так или иначе неизбежны, что кому-то придётся отказать в саморазвитии, кому-то — в продолжении рода, а кто-то вообще сдохнет; на этом фоне то, что говорится об интересах только лишь людей, а об интересах, например, гномов или алуринов умалчивается — так, мелочишка.
Политик в понимании оссименцев — и Ниары, и развивавших-углублявших её взгляды Толойна с последователями — это рачительный хозяин, ухаживающий за своей делянкой, сеющий и собирающий урожай. За мирной сельской метафорой скрывается всё то же право сильного и всё то же неравноправие разумных. Да, каким-нибудь гражданам серого списка дают необходимое для жизни, а также старательно ограждают их от избыточного притока мигрантов, возникновения эпидемий, опасностей диких земель… но не более того.
Считать их за ровню? Прислушиваться к их мнению? Облегчать им саморазвитие?
Ещё чего захотели!
…но я как-то лишку глубоко копнул. Вопрос-то стоял иной: почему мне, именно мне, не нравится политика? Смотри глубже, сын. Смотри глубже. И скажи: что ты видишь?
…потому что мне противен Старший Гвором.
Первые впечатления самые сильные. Старший Жабьего Дола — первый политик, с каким я столкнулся в своей жизни, и теперь его тень ложится на всех власть имущих.
Это я, конечно, зря. Это — мыслительный грех отождествления, тот самый, когда ленивый мозг, что жаждет шевелить нейронами поменьше, норовит сгрести в кучу даже то, что, по уму, сгребать не надо и делать простые, но неверные обобщения.
Типичный пример рассуждений под влиянием этого греха: Гвором — слабак, мерзавец и эгоист; Гвором — политик, имевший надо мной и моей семьёй власть; он злоупотребил своей властью; давайте же включим предубеждение в адрес всех политиков и всех, кто имеет власть — они ведь могут ею злоупотребить, их надо опасаться!
Результат: как только Никасси напомнила, что имеет надо мной власть, что она может что-то решить за меня и без меня — я незамедлительно взбрыкнул. Хотя она-то, не в пример Гворому, действовала из благих побуждений… вроде бы…
Но мне было наплевать.
Я отождествил двух совершенно разных людей лишь потому, что они наделены властью.
Задним числом это настолько тупо, что хочется самому себе морду начистить! Что тоже, кстати, глупо донельзя: прошлое осталось в прошлом, изменить его невозможно, причинение боли самому себе во имя некоего «наказания», для «искупления вины», совершенно бессмысленно. Об этом отец тоже говорил: мол, испытывать вину или стыд совершенно нормально, однако снова и снова погружаться в эти переживания — всё равно что без нужды ковыряться в ране, упиваясь болью и мешая излечению…
Ладно. Опять я съехал в сторону.
Итак, политика и неприязнь. Немалая толика её привнесена тем, что мне как бы придётся «сыграть за Гворома» — то есть решать за других и без их согласия. Поэтому-то мне и не хочется становиться Старшим в полной мере: не выступать знаменем и защитником от возможных бед, но лично вникать в чужие жизни, награждать и наказывать сообразно…
Мне не хочется этого. Не хочется… даже детей воспитывать? Да! Простая мысль об этом рождает мгновенный внутренний спазм — и в этом причина, по которой я спихнул наших мелких курасов на Ригара. Самоустранился. Сбежал в важные личные дела.
Ох, сколько же у меня в башке мусора скопилось… но.
Не хочется играть за Гворома? Не играй! Пока что моим вмешательством в чужие свары оставались довольны, я вроде бы никого не щемил сознательно, просто по праву сильного — более того, я всегда старался устроить дела ко всеобщему удовлетворению.
…но такое везение вряд ли продлится вечно. Рано или поздно я ошибусь, или столкнусь с ситуацией, в которой есть лишь решения с нулевой суммой, или буду вынужден — в точности, как это отец сформулировал — пренебречь чьими-то интересами для блага многих.
Вот и второй, и третий корни неприязни: страх ошибки и нежелание причинять боль.
Ригар хорошо потрудился. Сердце моё полно жалости, особенно к малым и слабым; это мешает мне равнодушно обходить чужую беду (если, конечно, я могу помочь с ней хоть чем-то) — и это же мешает проявлять решительность с самонадеянностью. Никогда я не закричу, что хочу спасти всех, любой ценой, во что бы то ни стало — или иную подобную глупость. Да, мне не нравится смирение Ниары перед болью и смертью, что вписаны в мир как его часть — но ведь я и не демиург, чтобы замахиваться на полное переустройство мира по моим хотелкам.