– Отпусти! – решительно вырываюсь из его рук. – Мне надо идти! Хватит надо мной издеваться!
Миша давит мне насмешку в лицо, растягивая губы в глумливой улыбке.
– Куда? В толчок? Дрочить?
Слегка приподнимаю возмущенную бровь, приоткрыв рот от удивления, а он перехватывает эту эмоцию, облокачиваясь на спинку кресла, притягивает меня к себе и нежно прикусывает мою нижнюю губу. Такой парадокс – властная нежность.
Поддаюсь вперед, упираясь ладонями в его плечи.
Мишаня распахивает ладони, охватывает меня за булочки, медленно и томно водит по ним, а потом очень крепко сжимает, будто это кусок теста, так что я чувствую его ногти. Боль смешивается с неземным удовольствием.
– Для чего ты это растягиваешь?.. – спрашиваю, задыхаясь в упоении хотя бы от его рук.
Он улыбнулся и мягко поцеловал меня в кончик носа. Это было так неожиданно приятно…
– Хочу насладиться тобой. Ты мне очень приятна. Не хочу превращать это в грязь.
Эти слова падают куда-то вглубь моего сознания, задевая что-то хрупкое и спящее. Опускаю голову, упираясь ему макушкой в губы, и чувствую его поцелуй, а потом легкое прикосновение щетиной к виску. После его щека водит по моей коже, и это так успокаивает. Мне хочется плакать. Сильно, навзрыд. Так, чтобы дрожала земля. От того, что так ласково ко мне относился только папочка. И только папочка с такой нежностью ласкал мою кожу своей бородкой…
– У тебя очень вкусно пахнут волосы... – шепчет он.
Смущенно усмехаюсь.
– Это сухой шампунь...
Миша вновь улыбнулся, прошептав чуть с насмешкой:
– Как это «сухой шампунь»? Такое разве бывает?
– Бывает... – бормочу, как малышка, уткнувшись носиком в его сильную, широкую шейку.
– Интересно, а как он выглядит? И как им пользоваться?
– Выглядит... – немного растерянно отвечаю ему. – Как флакон от лака. Нужно волосы поднять... Пшикнуть хорошенько... Потом пальцами пожмакать... И всё. Голова чистая...
– Пожмакать? – увлеченно спрашивает он и поднимает руки, зарываясь пальцами мне в волосы и немного почесывая их, разминая кожу головы. – Вот так?
– Да... – от небольшой щекотки невольно склоняю голову к плечику, слегка улыбнувшись и прикрыв глазки от удовольствия. По телу колющие мурашки.
– Познавательно. Что еще расскажешь?
С трудом открываю глаза и смотрю на него, ища в нем подвох, но вижу только интерес. Настоящий интерес. Неподдельный и без глумливых насмешек.
– А ты спроси... – тихо выдыхаю ответ.
Давыдов мило улыбнулся, удивившись бровкой.
– А можно? Ты же не любишь этого.
– Можно, – киваю, поражаясь самой себе. Мне действительно не противно. Внутри тает лед.
Почему-то я думала, что сейчас последует еще один идиотский вопрос, но он переигрывает меня. Вместо слов его руки крепко обвивают мою талию и притягивают к себе так, что я чувствую частое биение его сердечка.
Невольно перехватываю его за затылок, дабы не свалиться, потому что в его ручках мое тело уже полностью расслабилось и подчинилось ему. Это так странно… Мне сейчас абсолютно не неприятно, а наоборот, мне нравятся даже такие глупые разговоры и рекомендации к использованию сухого шампуня. И что самое удивительное – мне хотелось бы продолжить с ним эту беседу (но, конечно, его тело мне приятней, это бесспорно!). Со мной никто так никогда не разговаривал... Никто так не смотрел на меня – не с похотью, а с человеческим интересом… Меня никто так не обнимал – не как вещь, которую хотят взять, а как человека, которого, хотят понять…
Упираюсь ему в плечо лицом. Отпускаю слезу, скатившуюся не от досады, а от... счастья. Потом еще одну. Тихо хлюпаю носом.
Видно, мои шмыганья донеслись до уха Миши, потому что он спрашивает, не отпуская меня:
– Ты плачешь, что ли?
– Нет... – кручу головой, отворачиваясь и пытаясь успокоиться, вытирая щеки о его рубашку.
– Не плачь, Мик, – мягко говорит он, гладя меня по спине. – Тебе это не идет.
Киваю, отталкиваясь от его плеч и всматриваясь в его глаза. Они очень красивые… Глубокие, темно-карие, живые... Зрачки то расширяются, то сужаются, отражая свет от настольной лампы…
Аккуратно сняв с моих ресниц еще не упавшую слезу костяшкой указательного пальца, Миша улыбнулся и вновь поцеловал меня в носик.
– Ты очень красивая...
– Мне это не раз говорили, – отвечаю автоматически, но в голосе нет прежней колкости. Только гнилой факт.
– Они не врали, – настаивает он просто, без капли лести.
– У меня нет эмоций к этой фразе. Ни к «ты мне нравишься», ни к «ты красивая», ни к «я тебя люблю». Белый шум.
– Это очень плохо. Я не психолог, но мне кажется, что ты должна по-другому посмотреть на свою жизнь. Я так понимаю, у тебя переизбыток внимания, но это ведь хорошо для одинокой красивой девушки. Зачем отрицать это и называть приятные слова белым шумом?