И что мы имеем на сегодняшнее утро: ее тело уже было моим, ее мысли, я уверен, теперь крутятся вокруг меня, ее новый, внезапно обретенный смысл – следующая встреча со мной. Точно я ее Бог, дарующий и отнимающий. А я – Сатана в идеально выглаженном, безупречно дорогом костюме и с безупречным планом.
«…ты виноват в главном преступлении века – чувственном эгоизме, а это самый черный из грехов, известный и ангелам, и дьяволам, так как он неисправим...» – невольно всплывает в памяти фраза из монолога Лучо Риманиза. Да я могу процитировать весь этот текст, потому что он как никогда актуален. Только в моей, адаптированной интерпретации, которая идеально ляжет в канву наших с Бустман реалий. Чувственный эгоизм… Да. В этом и есть суть. Я хочу ее – не просто тело, а ее пыл, ее дерзость, ее жизнь – и хочу исключительно для себя. Чтобы доказать. Чтобы обладать. Чтобы потом отбросить, когда она станет неинтересна. И в этом грехе нет раскаяния. Только приятная, обманчивая усталость.
Смотрю на свое отражение в зеркале шкафа в коридоре номера. Лицо довольное, безразличное. Ни тени вчерашней страсти, ни намека на внутреннюю бурю. Поправляю запонки. Я спокоен. Я холоден. Я не выдам ни единой мысли, ни единого чувства. Идеально.
Двери лифта открываются на конечном этаже. Только делаю шаг и замираю, наблюдая картину: Михаэла сидит в кресле за столом и шарит в компьютере. Она выглядит свежо, собранно, деловито. На ней черная легкая блузочка, через которую просвечивает черный бюстгальтер. Она бросает на меня беглый, абсолютно невозмутимый взгляд, будто я никто, и снова утыкается в экран.
Присаживаюсь на диван и разваливаюсь, изучая ее.
– Что-то интересное там нашла? – нейтрально интересуюсь.
– Перебираю коммерческие предложения, – холодно отвечает она, отстукивая что-то на клавиатуре и не переводя на меня и секунды внимания. – Мелочи, которые ты разрешил мне «возглавить».
– Тебя это так обидело? – коротко ухмыляюсь.
– Мне плевать, – отрезает она, так и не удостоив меня взгляда. – Я закуплю эту мелкоту, отправлю деньги контрагентам, подпишу электронные договоры и уйду домой. На этом моя работа на сегодня закончится.
Меня этот поворот нервно смешит.
– Как насчет встретиться сегодня ночью? – бросаю небрежно. – Ты почему-то очень напряжена. Я недостаточно хорошо расслабил тебя вчера?
Бустман медленно тянется к стакану с водой на углу стола, обхватывает его своими маникюрными пальчиками, делает небольшой глоток и наконец-то поднимает на меня абсолютно нечитаемый взгляд. Первый раз в жизни встречаю такой взгляд у женщин. Это им не свойственно.
– Я не машина, – произносит она четко, ставя стакан на место. – Мне достаточно трех-четырех раз в месяц. На большее я не согласна.
«Не понял?» – проносится у меня в голове, и я задаю уточняющий вопрос:
– А как же наш уговор про свидания?
– Свиданий не будет, – железобетонно утверждает она.
Решаю поиграть на ее нервишках.
– Не обидишься, если у меня появится кто-то еще? – спрашиваю с язвительной небрежностью.
Коллега насмешливо хмыкнула носом.
– Делай, что хочешь. Это твоя жизнь.
Ее тон для меня абсолютно непонятен. В нем нет игры, нет кокетства, нет скрытой ревности. Это равнодушие. Чистой воды равнодушие. И меня это бесит.
Вчера было иначе. Вчера все было прекрасно. Вчера она улыбалась и поддавалась. Утром она также обнимала и принимала ласку. Я даже, можно сказать, не доел ее. Почему-то мало.
Что изменилось за те часы, что мы не были вместе?
Я не могу – не хочу! – воспринимать ее всерьез. Не могу представить, как она будет воспитывать моих детей, встречать меня с работы и готовить ужин. Она из другого теста. Это такой вид женщин, которых нельзя встретить в быту. На них можно просто смотреть и хотеть. Большего они дать не могут. Пустышки.
Подаюсь вперед и подкрадываюсь к ней, обстукивая каждый шаг пальцами по гладкой поверхности стола.
– А ревновать не будешь? – спрашиваю, глядя на ее невозмутимый профиль. – Такая ты сегодня прям супер-самоуверенная. Вчера промежностью у моего лица водила, а сегодня…