Приезжаем ко мне. Отпускаем водителя и, продолжив страстно и без разбора сосаться в подъезде, спотыкаемся о ступеньки и прижимаемся к стене с грохотом. Его ладонь зажимает мне рот, чтобы я не орала в смехе. Меня жутко забавляет все это. Кусаю его пальчики, иначе я задохнусь тут же, в лестничном пролете.
Вваливаемся в квартиру. Часть моего гардероба была снята уже около входа в комнату. То же самое можно сказать и про Мишину рубашку, которая слетела с его плеч куда-то вдаль.
Падаю на кровать. Миша стягивает с себя джинсы. Тут же снимаю его боксеры и притягиваю к себе за охренеть какой горячий стояк. Не могу и не хочу слушать никаких лживых прелюдий. Слова здесь – предатели. Молчание и тело – вот единственная правда этой ночи. Он сам на таком взводе, что не сопротивляется и только сильнее проталкивает себя, лишь прикоснувшись к моему междуножному внутреннему миру. Входит резко, до конца, выбивая из меня воздух одним движением.
Издаю протяжный, громкий, скучающий стон в потолок... Повторюсь! Я все так же ненавижу его, но когда мы вот так близко, мне ничего не остается, как кричать от дикого экстаза и неутолимого желания НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ!
Миша одурманенно увеличивает взмахи бедрами, что я уже не могу сдержать себя. Крепко обнимаю его, перехватив за затылок, и вжимаюсь в волосы, пытаясь хоть так найти утешение своим рукам, которые сами тянутся к нему, предавая все мои холодные решения.
– Моя лапочка… – шепчет он, вытягивая из меня всю душу сквозь измученные соски и грудь, и в его голосе столько фанатичной, почти болезненной нежности, что у меня на мгновение перехватывает дыхание от несоответствия. Этот голос не вяжется с тем подлецом, которого я построила себе в голове.
Расслабляю руки, немного отстраняясь от него, потому что это уже не секс, а реальное животное сношение. Миша просто избивает меня между ног, и каждый толчок отдается глухой, сладкой болью внизу живота. Он доводит всю мою кожу на бедрах и ягодицах до синяков своими цепкими пальцами. Это ужасно болезненно и приятно одновременно. Это какое-то извращенное, пьяное очищение через боль. Боль. Боль! БОЛЬ!
Я настолько пьяна, что мне кажется это очень смешным. От моего сдавленного ржача, вырывающегося сквозь стиснутые зубы, Мишаня теряет над собой последние остатки контроля, крепче обнимает и будто хочет засунуть всего себя внутрь меня.
– Моя!.. – шепотом цедит он, оскалившись мне в ухо, и наращивает тон, превращая шепот в рычащую, одержимую мантру: – Моя! Моя! МОЯ! МОЯ-Я-Я!
Вдруг Давыдов меняется в лице. Страсть слетает с него, как маска. Он становится суровым, безэмоциональным, словно включается какой-то внутренний выключатель. Отшлепнув меня еще раз, так, что по коже проходит горячая волна, он ложится на кровать, подзывая к себе небрежным жестом.
– Давай, поработай немного, – приказывает он, пододвигаясь к спинке кровати. Это уже не любовник – это хозяин. Ну что ж, позволю ему временно насладиться властью. Не впервой уж нам играть в такие игры.
Кое-как собрав ноги, следую его приказу, улыбаясь вымученной улыбкой, и усаживаюсь на него, вытанцовывая последний, сладкий и горький танец нашей близости. Двигаюсь на автомате, зная, что делать, чтобы доставить ему удовольствие, но внутри все сжимается в комок ледяного оскорбления.
Пока мое тело привычно этой ночи купается в наслаждении на автопилоте, Миша, так же, как и в первое наше соитие, гладит меня, рассматривая каждое место, куда прикасается. Его взгляд изучающий, оценивающий, лишенный той пьяной неги, что была минуту назад.
– Встань с меня, – неожиданно выдает он.
Улыбаюсь ему стеклянными глазками, подчиняясь. Давыдов перехватывает себя, растягивая и проводя второй ладонью по моим бедрам, оставляя неприятный след.
– На колени, – приказывает он.
Оглядываю его, дурацки хмыкнув. Кажется, моя игра в покорность заходит слишком далеко…
– Этого я тебе уже не обещала.
– На колени, – продолжает стально настаивать Миша.
Обдумываю эти приказы, преследуя глазами движение его руки. Вверх, вниз. Вверх... Вниз... А после решаю:
«Да гори оно все синим пламенем! Гулять, так гулять!»