– Что значит… – сглатываю ошарашенный ком в горле. – «Была» беременна?..
– То и значит, – отрезал Валера, агрессивно вдавливая недокуренную сигарету в пепельницу. – Нет его. Точнее – ее. Очень жаль, что, кроме как трахать мою дочь, ты даже не удосужился узнать у нее о ее проблемах. А я тебе расскажу, – он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. – Обесчестил ее твой брательничек по малолетке. А потом кинул. Только я поздно об этом узнал. На следующий день, когда Оля выкидывала ее платье, заметая следы. А когда до меня дошла молва о том, что он тем летом снова появился в ее жизни… – тяжело вздохнул он. – Еще и крикнул на людях, что вновь выебет… Думаю, ты в курсе, где сейчас находится этот выродок.
– В больнице, – согласно киваю.
– Точно! И теперь ты понимаешь, что будет с теми, кто обидит мою дочь?
– Довольно-таки хорошо, – тихо ответил я.
– Так вот, – продолжает Бустман, – после этого ублюдка моя дочь чуть не сошла с ума. Он воспользовался ею и кинул, – далее его голос стал похож на голос чтеца сказок или на интонацию, с которой обычно рассказывают поэму Пушкина «Руслан и Людмила», только с легкой маниакальностью. «У лукоморья дуб зеленый…» – И еще так искусно кинул, что наведывался к ней. А я все ждал, когда она мне принесет от него подол. Тогда бы я и прижал его. Жаль мне было свою дочь. Любила она его – вот я и не трогал никого. Ничего криминального он не делал. А потом твой дурачок пропал. Женился, ублюдок! Окей, он-то женился, зато мой ребенок теперь сидит на транквилизаторах! – Валера внезапно подскочил и ударил кулаком по столу так, что вздрогнули и стакан, и переплеты. – А ТЕПЕРЬ ОНА ЛИШИЛАСЬ РЕБЕНКА ИЗ-ЗА ТЕБЯ! КРОВНОГО БРАТА ЭТОГО ПОДКИДЫША! – тычет он мне пальцем в рожу. – Потому что, сучка, влюбилась в тебя! Но у нее случился срыв! Она наглоталась своих таблеток и чуть не отправилась на тот свет! Но весь удар на себя взяла ваша ДОЧЬ! – выпалил он последнее слово и, тяжело задышав, молча ушел к окну, отвернувшись.
А я не мог собрать взгляд. Он плыл. Слова в голове перепутались. Мне теперь еще сильнее хотелось к Михаэле. Но я не понимаю, насколько это будет правильно – появиться вот так, после его рассказа.
«Какой же я трус! Конченый трус! Соберись!»
– Я… могу ее увидеть? – спрашиваю хрипло, немного переварив вышеуслышанное.
Валера медленно обернулся, раскинул руками и выдохнул дым новой сигареты сквозь ироничное удивление.
– Да ты че? Увидеть он ее решил! А раньше не хотел?
От угрызений совести и стыда у меня пересохло во рту.
– Мы… – делаю глоток воды и бормочу себе под нос, как чушок. – Очень плохо разошлись.
– Знаю, – кивает он. – Не поверишь, когда моя дочь из-за подобного тебе уебка хотела покончить с собой в первый раз, я приставил к ней Ибрагима и развесил по всему дому камеры с прослушкой. Даже в толчке. И в кладовке. И в спальне. Боялся, что она порешает себя. За вами я не наблюдал – я не дрочила, чтобы любоваться, как дерут мою дочь. Но ваши разговоры я слышал. И они мне очень не понравились.
– Но… – вновь не могу сообразить, что ему ответить, и выдаю первое, что пришло в голову. – Там же было слышно, что я говорил ей. Я любил ее и люблю.
– Блять, какой же ты… – Валера весь скривился от отвращения. – Сука! Мямля! Любил он ее! – присаживается он за стол, скрестив руки. – Это просто слова. Теперь за право встретиться с ней ты должен будешь попотеть. Пойдешь на дело с Абрамом. В Москве. Покажешь себя хорошо – и я подумаю, достоин ты ее или нет.
Я недоверчиво ухмыльнулся.
– Максим же вышел из дел.
Бустман иронично улыбнулся, что мне аж стало тошно.
– Как вышел, так и зашел. К нам просто так не приходят и не уходят, – привстал он и крепко постучал мне по плечу через стол. – Добро пожаловать в Сочи, Мишаня! – после он отступил к своему креслу. – Теперь ты на мушке. Пройдешь «собеседование» – я разрешу тебе встретиться с Михаэлой у себя в кабинете. Нет – царствие тебе небесное. Так уж и быть, отправлю на твои похороны скорбящий венок от нашей семьи. Ну а если решишь соскочить – я за себя не ручаюсь.