– Не хочу, – грубо отрезает отец. – Такой ответ тебя устроит?
– Нет! – не менее грубо выпаливает Давыдов.
Тишина.
А мне жутко. Мне непривычен и тон папы, и тон Миши – это голоса двух враждующих самцов. Сердцем чувствую неладное. Выхожу из приемной, потому что улавливаю звук отодвигающегося стула. Поворачиваюсь к Лене, наверно, белая, как мел.
– Я пошла к тебе в кабинет… – шепчу ей, уже на подкошенных ногах.
Ленка понимающе кивнула, и я тут же поторопилась к ней в закрома.
Захожу в темное помещение, не включая общий свет, а дергаю только за цепочку бра над диванчиком, поскольку хочу остаться в полумраке тяжелых штор. Крепко сжимаю ладони и начинаю наматывать круги по серому паркету. Ужасно страшно, что аж тошнит. Но я так хочу увидеть его и обнять. Вопреки всему, мне хочется узнать, как у него дела и что это за «дело», о котором говорит папа? Ничего хорошего с такой интонацией отец предложить ему точно не мог. Тем более с придурком Максимом! «Дела» с ним – это всегда что-то на грани, а то и за гранью человечности. А я бы могла переубедить Мишу и не дать повестись на папины разводы. У Давыдова есть детки, к чему ему это беззаконие?
Слышу звук каблуков в коридоре. Четкий мужской шаг с хрустом подошв по полу. Два человека.
«Хоть бы это он, хоть бы не папа! Господи, хоть бы это был он!»
Прикрываю рот дрожащей ладонью и закрываю глаза. Сейчас мне особенно страшно, в предвкушении этой встречи, но я этого очень хочу.
– Что случилось? – беспокойно спрашивает Миша. Его голос совсем рядом, за стеной.
– Пошли-пошли! – суетливо отвечает ему Ленка. – Там менеджер твоя что-то напутала в заказе! Надо срочно уточнить, пока я не отдала его на резолюцию начальству!
Щелчок дверной ручки.
Обнимаю себя за плечи, съеживаюсь и чуть приподнимаю глаза, зажмурившись от яркой полоски света из коридора.
Лена быстро закрывает за ним дверь, а Миша замирает на пороге четким силуэтом на фоне теплого света.
Мне кажется, я слышу наше синхронное биение сердец и звук сглатывания слюны.
Почему-то я дурацки хмыкнула от этого волнительного момента и тут же сорвалась с места, кинувшись к нему. Крепко, изо всех сил обнимаю его, не сдерживая хлынувших слез. Вдыхаю его теплый, сладковатый запах и не верю, что это происходит наяву. Что он, спустя столько времени, появился тут. Что он вообще существует, а не явился ко мне во сне, который мучает меня уже не первый месяц.
Миша отвечает тем же. Он так сильно стискивает меня в объятиях, вдавливая в себя, сжимает пальцами волосы на моем затылке и начинает прерывисто целовать виски, щеки и губы.
– Лапочка моя… – наконец шепчет он, чуть отстраняется, сжимает мои виски в своих крепких ладонях и перебирает мое лицо своим взглядом, бегающим от глаз к губам и обратно, точно проверяя, реальна ли я. И меня это так радует. Меня радует его реакция.
– Миш… – взаимно озираюсь по его прекрасным глазкам, в которых сейчас плещется целая буря эмоций. – Прости меня…
Давыдов сияет сквозь блеск на веках.
– Дурочка, что ли совсем? Это ты меня прости! Я… – мотает он головой с дурацкой улыбкой, от которой я окончательно растаяла. – Я такой идиот! Я люблю тебя, Микуш! – говорит он и жадно целует мои плачущие, соленые от слез губки короткими, но бесконечно нежными отрывками.
Отвечаю взаимностью, цепляясь за него, сквозь струящийся по щекам рев. Не отпущу! Никуда не отпущу! С ним уеду! Только с ним!
– Я тебя тоже люблю, Миш! Очень сильно!
– Милая моя… – снова целует он. – Я все сделаю для тебя! Клянусь, никогда больше не обижу! Никогда в жизни! Все будет по-другому, обещаю!
– Хорошо… – киваю, сердечно веря каждому его слову. – Я тоже этого хочу. Очень хочу!
– Мы откроем сотню отелей, – целует и приговаривает Миша. – Я уже работаю с Египтом. Я обязательно куплю тебе новую, самую лучшую гостиницу и исполню твою мечту. В любой точке мира.
– Нет, – машу головой, принимая и принимая его короткие поцелуи. – Я не хочу отели. Я хочу семью. Просто семью. С тобой и с твоими детками.
– Лапочка… – его глазки вновь засверкали влажным блеском, улыбка заполнила все лицо. – У нас будет семья! Большая счастливая семья!
Наши тихие, сбивчивые лобзания грубо обрывает шибко громкий и тревожный голос Лены в коридоре:
– Валерий Лукич! – кричит она, явно подавая мне сигнал бедствия. – Я сама все принесу! Не стоило прям идти ко мне!
Но все же мы не успеваем ретироваться, и дверь Лениного кабинета с силой распахивается, открывая перед папой место вопиющего преступления. Для него это точно преступление. Мне строго-настрого запрещено видеться с Давыдовым. Это был ожидаемый наказ папы, когда я, после ухода малышки, рассказала родителям правду о своей беременности. Папа хотел его убить. Мама – задушить. Ну а я попросила снисхождения. Все-таки мы оба присутствовали на Ее зачатии. Кстати, Лена тоже знает о наказе папы, потому и подавала мне сигналы.