Замираю, чуть прикрыв глаза, будто хочу спрятаться, и вцепляюсь в Мишу, который при виде отца тут же обнимает меня, прижимая к своей груди и укрывая от него.
– Ты че, гнида, – ехидно усмехается папа, – наебать меня решил?
Сильнее прижимаюсь к Мише, чувствуя, как ссыкотная дрожь пробегает по всему моему телу. Но сейчас для меня главное – не я, а Давыдов, потому я и прижимаюсь к нему, чтобы папа даже не вздумал его тронуть. Ни с места не отойду и сама буду биться за него. Не важно, папа это или его охрана. Всем рожу расцарапаю. И всему этому виной – сам папа. Не ожидала, что он будет так выражаться при мне, обнажая свое «рабочее» лицо. Ну раз так. Я тоже могу показать свое «рабочее» лицо. Хотя в душе, признаюсь, я его страсть как боюсь.
– Я тебе что сказал? – отец прижимает руки по бокам и дышит огнем сквозь ноздри, тяжело поднимая и опуская грудь. – Чтобы ты на нее даже не смел смотреть! Не то что трогать!
– Папуль… – начинаю я, пытаясь вставить хоть слово и объяснить это всё.
– Закрой рот! – резко, с каким-то отвращением перебивает он меня, что я теряю дар речи.
«Чего? Это он мне?! Точно мне?!»
– Прикрой рот ты, Валер! – грозно, без нотки страха, заступается за меня Миша. – Я не позволю тебе с ней так разговаривать!
После слов Давыдова Лена уже ищет рукой за собой стул и плавно отстраняется от нас, точно желая провалиться сквозь землю. Да и я уже с трудом стою на ногах, предполагая, что будет дальше. Охренеть, ну и заварила же я кашку!
Лицо папы каменеет. Он столбенеет и широко раскрывает глаза, вдумчиво поворачивая голову вбок, а потом сужает их, стискивая челюсти. Он явно не ожидал услышать такого ответа от Миши.
– Пап, пожалуйста… – говорю, отталкиваясь от Миши, дабы встать между ними и потушить этот пожар, пока не поздно.
Я прекрасно знаю этот отцовский взгляд. Вот как раз-таки его я видела. Один раз при мне ему так же возразил один из его людей. Больше мне того парня видеть не удосуживалось…
Неожиданно папа делает резкое движение вперед и замахивается на меня, чем вводит в ужасную панику, но я только сжимаюсь, закрывая лицо ладонями. Он никогда в жизни не поднимал на меня руку. Никогда не кричал. Я же рассказывала – мы сверхидеальная семья. И сейчас я не узнаю его. Передо мной не мой папочка, а самый настоящий зверь в человеческой шкуре.
Но Давыдов мгновенно реагирует и уверенно осекает его, перехватывая занесенную руку и выворачивая ее в замок с такой силой, что у отца вырывается сдавленный хрип.
– Не советую этого делать! – цедит Миша сквозь зубы.
– Пшел вон отсюда! – ошарашенно вырывается отец, выдергивая руку. – Я тебе обозначил свои условия! – переводит он гневный взгляд на меня. – Михаэла, домой!
От совокупности всего – глубокой обиды, живого страха, жгучего стыда, этой разрывающей на атомы любви к Мише и внезапной ненависти к папе – я не выдерживаю. Взрываюсь изнутри. Выбегаю из кабинета, проскакиваю мимо оцепеневшей Лены, вылетаю в коридор и несусь к выходу на улицу. Ноги сами несут к единственной защитной скорлупке – к моей машинке, которая сейчас кажется самым безопасным местом на земле.
Запрыгиваю внутрь, захлопываю дверь, закрываюсь ото всех на все замки – и меня тут же накрывает удушающая паническая атака. Все тело бьет крупная, лихорадочная дрожь. Ладони мгновенно становятся ледяными и мокрыми. Сердце колотится так, словно вот-вот разорвет грудь и покинет меня. Дышать нечем. Воздух не проходит. Мне душно. Мне дурно.
Судорожно нащупываю бардачок, скользя пальцами по пластику. Мне нужно достать ключи! Молчи, паника, молчи! Мне нужно достать ключи! Благо, они всегда лежат на одном и том же месте. Но, сука, так глубоко! Сгребаю все содержимое бардачка – салфетки, очки, документы, мусор – и нащупываю горячий металл. Дрожащей, непослушной рукой вставляю ключ.
Слышу спасительный, глухой звук мотора. Чувствую вибрацию под собой. Сейчас я уеду! Сейчас я уеду домой! Сейчас я уеду домой, и на меня больше не будут кричать и замахиваться! Но тут случилось то, о чем я даже и не могла додуматься в этом паническом состоянии: как только включается вся приборная панель, моя «умная», а на деле предательская машина, подключаясь к телефону, включает последнюю песню, которая играла, пока я ехала на работу сегодня утром. Зря я именно сегодня начала снова слушать свой плейлист. Музыка – зловещее зло! Она не лечит, а добивает, вскрывая все раны и выливая в них добротную бутыль спирта.