Еще удар! Уже уверенней. Стекло вываливается внутрь салона не грохотом, а тихим градом мелких осколков.
Откидываю пиджак, просовываю руку внутрь салона и тянусь к кнопке разблокировки на ее стороне, но – СУКА! – не дотягиваюсь.
И тут до меня доходит самое страшное. Михаэла снова даже не дрогнула. Ни звука, ни вздрагивания. Ничего! Абсолютно никакой реакции на грохот разбитого стекла прямо рядом с ней. Это точно не сон.
Засовываю в окно уже всё плечо, потом часть корпуса, опираясь ладонями о пассажирское сиденье с бардаком и крошкой стекла. Мелкие осколки впиваются в ладонь, царапают кожу на запястье. Но я почти ничего не чувствую. Приказываю мозгу отключить боль. Единственное, что сейчас есть, – это страх и жгучее желание дотянуться до этой чертовой кнопки!
Нависаю над Михаэлой и слышу ее едва уловимое дыхание. Цепляюсь пальцами за осколки и наконец-то жму на кнопку. Раздается долгожданный щелчок центрального замка.
Валера резко дергает ручку и открывает дверь со своей стороны.
Аккуратно вылезаю назад, стараясь не накрошить на нее ни крошки стекла. Не обращаю внимания на хруст в ушах и на теплую влагу, что сочится из порезанной руки и проступает сквозь рубашку. Просто отряхиваю окровавленную ладонь о брюки. На мне, как на собаке, – раз помоюсь с мылом, и все заживет.
– Бардачок! – кричит мне Валера, хватая дочь за плечи и осторожно тряся ее, похлопывая по щекам. – В бардачке таблетки! В бардачке ищи!
Открываю дверь пассажирского сиденья и откидываю бардачок. Там пусто. Совершенно. Только крошки, пара бумажных огрызков, тюбик блеска. Всё! Внимательнее бегаю глазами и вдруг натыкаюсь на скрытый карман, который с моей стороны был не виден. Внутри него – блистерная пластина с колесами. Почти полная. Двух таблеток не хватает.
Хватаю ее и швыряю через сиденье Валере. Тот пропускает и судорожно нащупывает блистер уже после того, как он упал под ноги Микуше. Замечаю, что Бустман весь посерел, держа в руках обмякшую дочь, так и не подающую признаков жизни. Ее голова безвольно опустилась.
– Воды! – орет он своей помощнице, которая застыла в метре от машины, прижав руки ко рту. – Принеси воды, быстро, Лена!
И тут в этой всеобщей панике и в этом гуле в ушах раздается слабый, но живой тихий звук:
– В… – туго выдыхает Микуша. – Сум... ке…
– Что?! – переспрашивает Валера, наклоняясь к ней, но я все четко услышал.
Сумка! Надо найти сумку! Визуально сканирую салон. Вижу ее на полу с пассажирской стороны, почти под сиденьем. Хватаю маленькую сумку, расстегиваю. Руки сводит судорога. Внутри сумки хаос: косметичка, ключи, разноцветные электронные сигареты, куча ненужного мусора и на самом дне – она. Маленькая бутылочка воды.
Достаю ее и открываю крышку, пока обхожу машину. Валера на автомате тянется за бутылкой, но я уворачиваюсь и аккуратно, но намеренно отодвигаю его руку. Он не сопротивляется.
Присаживаюсь на корточки. Валера поддерживает ее голову заметно дрожащей рукой, в то время когда я подношу бутылку к ее бледненьким губам, помогая сделать маленький глоток.
Микуша с трудом, но глотает таблетки, не открывая глазок, и медленно отворачивается. А у меня внутри что-то сжимается и отпускает одновременно, потому что я вижу, как она уже увереннее шевелит головой и делает глубокий вдох-выдох, раскрыв ротик. А потом ее ручка слабо тянется к бутылке. Отдаю ей воду, прижимаясь лбом к холодной ладошке, лежащей на ее бедре.
От выброшенного адреналина и этого жуткого облегчения у меня сами собой текут слезы. Стыдно. Господи, как же стыдно, что я даже представить не мог, что за всей этой жизнерадостностью и бесшабашностью у нее скрывается такая страшная сторона жизни. Но я обязательно вылечу ее. Вернусь и вылечу. Обязательно вылечу!
– Ну же, девочка моя, – шепчу ей в ладошку и целую ее. – Все хорошо. Все уже позади. Приходи в себя, – вновь целую пальчики. – Не думай больше ни о чем плохом. Только о хорошем. Мы все исправим. Я тебя вылечу. Я обещаю.
Микуша делает еще один ленивый глоток, потом слабо кивает. Ее веки дрогнули. Она пытается открыть глазки и смотрит на меня сквозь прищур. И вдруг на ее личике появляется кривоватая, но самая дорогая в мире улыбка.
Точно жива.
Она возвращается ко мне.
Почему-то на автомате перевожу внимание на Валеру. Это что-то на отцовском языке. Инстинкт. И мне его сейчас очень жаль. Страшно жаль. Будь моя Соня с таким же недугом, я бы с ума сошел, зная, что в любой стрессовый момент с моим ребенком может случиться такое. Всё понимаю. Каждое сказанное им слово в кабинете понимаю. Это еще он со мной по-человечески поступил, не загнав под крышку гроба на месте.