Преследователи кричали, шумели, подбадривали друг друга и, словом, не собирались прекращать столь веселую забаву. А у неё уже и дыхание срывается от бега долгого. Того и гляди, кончатся силы. Схитрить надо, придумать чего-то.
Да только где в ближайшем лесу спрячешься, пещер здесь нет, кустов густых — тоже. Это если дальше вглубь смочь дотянуть, но… Что-то Микалинке подсказывало — не выйдет. Ноги уже деревянные, кажется, вскоре и у них голосок прорежется… взмолятся бедные её об усталости дикой.
За мыслями и не заметила, как ноги вынесли её на чудную полянку — почти без травы — обгорелая она вся. Молния что ль ударила? Неужто сам Перун постарался?! А посередке — дуб стоит, то есть то, что от него осталось: обгорелый обрубок, чуть выше её роста, с расщелиной посередке. Как раз достаточной, чтобы туда протиснулась худышка, вроде неё. Может, тут искать не станут. Не догадаются, или подумают, что не полезла бы. А то и вовсе испужаются места столь жутковатого, а, вспомнив россказни, назад побегут. Одежонку же потом и постирать можно, от копоти всё легче будет очистить, чем от крови.
В любом случае, времени подумать уже и не было — совсем близко людские голоса. Да и природные шепотки здесь какие-то чудные были, не такие, как в других местах.
Микалинка юркой ящеркой нырнула в расщелинку. С трудом, но протиснулась внутрь. И тут же неожиданно широким пространство показалось — шаг, другой — внутри дерева-то! А на третий и вовсе провалилась куда-то, тихо вскрикнув, захолодев от испуга. Взвились в тот же миг шепотки знакомые до пронзительного крика так, что уши заложило.
Полёт не продлился долго — приземлилась носом в песок серый. Чихнула, поднимая столбик пыли… Или пепла. Странный тот был. И шепотки оборвались полностью — тишина тут стояла мёртвая.
Огляделась, приподнимаясь — ну, точно не дерево больше перед ней. Место сие чудное было, словно соткано из тумана — серое всё какое-то, блёклое. Будто вобрало в себя все оттенки серости поздней осени. Небо жемчужно-серое, с темными фигурными облаками, за которыми пряталось блеклое Ярило, холодящее серыми лучами… Деревья, раскачивающиеся от, казалось бы, тоже серого ветра и сами были в темных, почти чёрных оттенках… Река текла тут иссиня-серая, а через неё мост перекинутый — чуть светлее…
Микалинка поднялась на ноги — странно, но не пугало её здесь ничего. Наоборот, в окружающей серости и сырости покой был. Такого покоя на земле вряд ли где найдешь, словно время тут само замерло… Да неспешно качалось по спокойным водам реки.
А вот тихо здесь уже не было — вокруг снова раздавались шепотки, то усиливающиеся, то стихающие… Но не были они похоже на те, что слышались ей там, наверху. Или где ли — Мика запуталась, а распутать сей клубок и не бралась.
«Зачем пришла?», «Живая…», «Кровь теплая…», «Ведающая», — вот, что слышалось вокруг. Наступали голоски, окружали…
— Я не враг! — испуганно вскрикнула Мика, ушки зажимая. — Спасения ищу!
Смолкли на мгновение голоса, не шепотки уже, а потом новым голосом по ушам ударило. Ветер взъерошил песок (а может быть и прах — внезапно подумалось девочке), бросил прямо в неё. Нос, глаза — песком забились.
Наощупь продвигалась к речке — песок жёг сильно, будто огонь живой, хоть глаза промыть, пусть и странной такой водицей.
Река шумела впереди чуть слышно, словно бусинки перекатывались. Это и помогло добраться. Наощупь же руки опустила, воды пытаясь зачерпнуть, да взвизгнула, отскочив – обжигала вода ледяным пламенем.
Но глаза, словно тлеющим пеплом, жгло сильнее — преодолевая боль и немоту в руках, зачерпнула-таки, умылась. Лицо сразу же запылало холодом, аж зубы свело. Но боль утихла, смогла Микалинка очи чёрные открыть. Чтобы тут же и замереть, пораженно: в реке, доселе казавшейся сплошной серо-синей массой, искорки стали пробегать.
Золотисто-серые, словно рыбки малые. Иные тусклые совсем, зато другие ярко сияющие. Никогда такой диковины Мика не видывала… Зачарованно наблюдала она за «рыбешками» этими.
Одни в одиночестве плыли, другие соединялись по двое-трое в косячок, третьи и вовсе — стайкой.
Зрелище настолько увлекательное было, дивно красивое, что не сразу поняла она, что и в пространстве окружающем появляться стали и другие цвета, окромя всех оттенков морозного серого.
Деревья зашуршали тусклой, зеленовато-серой листвой, песок проклятый жгучий стал почти нестерпимо белым… Мост так вообще — чуть ли не всеми цветами радуги засиял.