В темноте вот ещё видеть лучше стала. Деревенские тоже внимание обратили — но не на способность эту, откеда им знать-то, а на сами глазки — говорили, что потемнели они ещё больше: теперь, как два уголечка сверкают. И связывала Мика всё это именно с тем падением вглубь пенька обгорелого, непростого… Провал там был, а вот куда именно…
Думалось порой Микалинке, особливо, когда зашивала себе рубаху, что бытие их — поля, леса, горы, домики и земля под ними — это всё тоже ткань, на которой всё и зиждется… Но и на старуху находит проруха — так и появляются дырочки… Открывающие вход в совсем иную суть. Изнанку бытия.
Не даром места у них тут такие… Необычайные — горы Медвежьи гиблые, речка Горемычная тоже… Может, пояс охраны это, для пенька этого обгорелого?!
Так что недолго она крепилась. На седьмой день не выдержала — ноги сами на полянку понесли. И как нашла только? Дорогу ж не запоминала, когда бежала…
Но — нашла. Всё было так же, как и в тот день. Только сейчас уже сама, по воле доброй в дупло шагнула, да и провалилась снова на берег застывший. К её удивлению, тот снова был серый-серый. Мелькала у Микалинки мысль, что может и в совсем другое место попадёт она, но нет. Тот же пейзаж выцветший, померкший.
Но девочка наша уже знала, что делать — водицы живительной на лицо плеснула, да и засиял снова мир восполненными красками. В этот раз совсем недолго Мика там пробыла: с искорками речными поиграла, половила — странно, каждый раз искорки словно впитывались ей под кожу, без боли — и то хорошо. Необычайный покой на неё это место навевало.
Водички напоследок испила из реченьки — вкусная такая оказалась — да и домой побежала. На мост, манящий, старалась не смотреть. Вновь не подвёл пенёк чудесный, возвратил на знакомую полянку, где ещё солнышко светило. Стало быть, отсутствовала всего ничего: пару часов. Бабушка и не заметила. С тех пор и наповадилась бегать Микалина к дереву.
Мир там был, только её мир. Где она была единственным жителем и сама себе хозяйкой. Спускаясь туда, девонька переставала бояться, чувствуя уверенность и покой.
Да и платила ей полянка за любовь и интерес — дарами награждала. Каждый раз, как возвращалась, Мика чувствовала: что-то переменились в ней. Не снаружи уже, а внутри. То ветер и звёзды слышать начинала, то верно указывала на события в будущем. В результате жизнь её плавно почти туда и переместилась. Домой только заради бабуси любимой возвращалась. Но гулять и пропадать стала в лесу ежедневно, что ещё больше поселило в людских сердцах страх перед неведомым. Разное баяли о её похождениях… Дурость всякую в основном, что чёрта она там сыскала себе в мужья, аль, что её призывают там к себе родичи лесные… Мать ведь, ведьма, неизвестно от кого её принесла. Ни слова правды — как всегда.
Вместе с дарами множились и её знания о месте этом чудном. Не сразу, но поняла Мика, что не в мире живых она гуляет. А как поняла, то чуть в речку и не окунулась — такая дрожь её прошибла. Причем осознание это приплыло к ней вместе с очередной искоркой — в ручонке нежно держалась, о чём-то успокаивающе шептала и… бац! Тело мыслью прошило, как будто кто Неведомый в её рисунок иглу вонзил, выводя заколдованную вязь…
Как только дозволяется ей там быть, да входить–выходить? И речка эта — не речка, а поток чистой силы, что души людские — рыбки золотые — несёт дальше. И песок не песочком оказался. Правильно в первый самый раз подумала — прах это. Жизни прожитые. Горький тлен сожалений людских. Мост, однако, не переходила — чувствовала словно, что так последнюю ниточку разрушит, грань перейдет. Дальше узрит — возврата не будет.
Вот так постепенно и раскрывала она берега тайны. И сама росла. Не одна весна прошла, а стала Микалина девицей, судя по заглядам парней окрестных — красивой дюже. Не боялись ведь даже на ведьму заглядываться. У окошек их избёнки отирались, на гулянки звали. Забыв, будто, как в детстве житья не давали… Сейчас, впрочем, тоже больно докучали некоторые молодцы ретивые, а по разуму — лоси упрямые.
Остальные деревенские тоже терпели. Хотя, может быть, все дело было в новом подарочке от матушки-природы и брега мертвых — научилась Мика травки да корешки понимать. Почитай, от любой хвори да недуга знала, что и как пить. Или, может, матушкины силы пробудились… В любом случае — пригодилось ей это сильно: бабушка болеть стала, вот совсем без передышки, на травках только и держалась, что внучка старательно, с любовью, собирала, да настаивала.