Понимала Микалина, к чему идет всё. Со Старостью до Судьбой воевать бессмысленно. Не помогут потом и травки. Но девушка упрямо, смахивая слёзы, шепча слова поддержки, готовила отвары… и, казалось, всё же чуть отодвигала страшный день.
Именно, что казалось. Пришёл всё же час страшный. Она как чувствовала его, а сделать ничего не смогла. Сила та её взору и мольбам была неподвластная. Хоть и знакомая уже, прошла мимо незримой тенью, её нежно почти коснулась — так что тело всё дрожью прошило, снова, как иглою… А бабулю с собой увела. Хоть и кричала Микалинка — а без толку. Не обернулся никто, шаг не умерил.
Осенью поздней — Мике только-только пятнадцать годков отметилось — отправилась бабушкина душа по серой реке в неизвестность туманную, что за мостом чудным, петляя пролегала. Мелькнула мысль за неё уйти… А пока соседи помогли как нужно справить всё, похоронить, да поминальные дни собрать. За это им хвала и благодарность, хоть и не просто так это было сделано. Ведьму лучше не гневить ведь!
Сама же она еле-еле ночи, как народ разойдется с избы, дождалась, да в лес к полянке своей заветной убежала. Хоть на мгновение нужно было ей ещё разочек бабушку почувствовать. Верила, что сможет.
Неспокойно встретил её лес. Всё шумело и качалось, будто устрашить пыталось. Впрочем, давно уже не пугал её мир людской. Тёмной змейкой скользнула в расщелину. Кинулась сразу же к потоку. Глаз наметанный сразу нужную рыбку отыскал. Руку в воду опустив, придержала. В тот же миг знакомым теплом её окутало — как бабуля в детстве платочком своим накрывала, да руками теплыми, морщинами испещренными от бед закрывала. Тогда и хлынули слёзы потоком сплошным, перемешиваясь с водицей.
Знала откуда-то Мика — нельзя душу надолго задерживать, отпускать надо. Ломаясь внутренне — руку убрала, моментально став в обоих мирах абсолютно одинокой.
И хоть велико было желание в реку нырнуть, да последовать по течению навстречу неизвестности — сдержалась. И возвратилась в мир реальный, земной.
Верно был перед ней сени были приоткрыты, внутрь её всё же, как живую страшила… Несмотря на то, что не было больше якоря. чтоб удержал. Но… Любила Микалинка и мир реальный — солнышко, чистое, лучистое, яркое… Травинки зеленые ароматные, горы, вдали высившиеся крутые, могучие. Смех детский, ручейком серебрившийся, чистый — пока не успели души очерстветь... Да, люб ей был.
Только вот верно бают, беда не приходит одна — и уже зимой, тяжело ступая, к ней в избушку, без стука, без предупреждения, староста с кузнецом пожаловали.
— Утро доброе, Микалина, — начал старшой их, глядя на неё как-то странно, словно раздумывал ещё — проклянёт аль нет.
— И вам не хворать, старче, — Микалина сердцем почувствовала, что её, словно в угол загоняют, как товар осматривают. Только вот товар кусучий больно.
— Подумали мы тут, на досуге, — всё же решился тот, потому как свинья не съест, а Мика пока никого со свету не сжила, авось и не способна на худое. — Да и порешали — не дело девке одной жить. Защита нужна, помощь, — не стал тянуть кота за хвост староста.
Вот, значит, к чему дело клонится… Вдовца что ли какого подобрали? Аль ещё кого калечного?!
— За заботу вашу и добрые помыслы — благодарствую, но справляюсь я, — твердо произнесла девонька, думая, что может и удастся отбрехаться от «долго и счастливо»…
— Нет, Микалинушка, — разрушил её надежды старшой, — негоже это. Подумали мы, всей деревней покумекали, да и выбрали тебе в супружники Николу, кузнецова сына.
Ох, ты, как дело повернулось! Помнила она молодца этого… весьма недобрым словцом. Видать, пригляделась она ему больно, только вот, хоть не вдовец, не урод и не хворый, а всё одно тошно… Вражина то её был с детства незабытого.
— А я не хочу! Да и товар я негодящий, — прямо сказав, сверкнула тёмными очами Микалинка, что аж гости её незваные слегка попятились.
— Годящий, или негодящий, а совет деревни всё решил, — всё же не оробел староста. — Так что готовься к праздничному застолью — весной вас и обрядим в одну семью, — сказал — и были таковы.
Еле сдержалась Микалинка, чтобы чувства свои не показать. Никола хоть и подрос, да характер у него тот же, сволочной, остался. Ухудшился даже. Говаривали, что и на ребятню замахивался — пристукнуть мог, да и с животиной худо обращался. С ней же, строптивой, и вовсе… Мукой станет жизнь с ним. И никакие травки не помогут. Только если сжить его со свету — ну, то тоже не дело. Брать на душу такое…