Беццола выдавил из сигареты уголек и растоптал его ногой. Потом бросил окурок вниз и скрестил руки на груди.
— Послушайте, я кажется, с вами разговариваю! — повысил голос Мануэль.
Повар, по-прежнему не обращая на него внимания, продолжал говорить с Соней.
— А переодетая собачка, значит, осталась дома? Бедняжка! Она бы тоже с удовольствием прогулялась с Миланским чертиком. В своей смешной охотничьей шляпке…
— Немедленно пропустите нас! — разозлился Мануэль.
— Как? Разве вы не знали? — продолжал Беццола, обращаясь прямо к Соне. — Кое-кто видел, как этот чертик грузил в багажник переодетую собачку.
Он смотрел на Соню ободряющим взглядом учителя, который не сомневается, что его ученица вот-вот даст правильный ответ.
Соня сохранила в своей памяти картинку, не пытаясь понять, что ей в ней показалось странным: Банго, оскалив зубы, рычит на Мануэля, который пытается его погладить. Ей вдруг стало холодно.
Мануэль выдвинул левое плечо вперед и стал протискиваться мимо Беццолы.
То ли он поскользнулся сам, то ли Беццола ему немного помог — во всяком случае, он вдруг полетел вниз по откосу, повис на две-три секунды на скалистом выступе, впившись руками в ковер из зарослей черники, потом раздался треск выдираемого с корнями кустарника, и Мануэль с криком «shit!» полетел дальше.
Педер Беццола побежал вниз, Соня за ним.
Мануэль лежал на дорожке и стонал. Из большой ссадины на правой половине лица шла кровь. Он лежал на спине, подложив неестественно вывернутую руку под голову и закинув ногу на ногу, словно отдыхая в шезлонге. Его ляжки были плотно прижаты друг к другу, а левая голень закинута на правую ногу под прямым углом. Под коленом, казалось, вырос новый сустав, который на глазах увеличивался в размерах и окрашивался в красно-синий цвет.
«РДКП», вспомнила Соня алгоритм действий в таких ситуациях, усвоенный еще на курсах: речь, дыхание, кровотечение, пульс.
— Мануэль!
— Shit! — простонал он.
— Ты можешь шевелить руками?
Она увидела, что он пытается обхватить пальцами какой-то воображаемый предмет.
— А пальцами ног?
— Кажется, могу… — шепотом произнес он.
— Никакого онемения? Все чувствуешь?
— Еще как чувствую!..
У нее за спиной Беццола звонил куда-то по мобильному телефону и говорил по-романшски.
— Что болит сильнее всего?
— Левое плечо.
— Ты хочешь попробовать изменить позу?
— Нет.
Она взяла его правую руку, чтобы проверить пульс, но под пальцами у нее что-то тихо хрустнуло. Мануэль вскрикнул. Соня осторожно положила руку на землю.
Беццола закончил разговор.
— Внизу, у опушки леса, есть место, где может сесть вертолет. Я пойду встречу его. У вас есть мобильник? На всякий случай.
Он продиктовал ей свой номер и ушел.
На скалистом откосе не было ни одного дерева, и дождь беспрепятственно лил на них.
— Во внешнем кармане моего рюкзака есть накидка от дождя. Ты можешь достать ее так, чтобы не шевелить меня?
Соне потребовалось несколько минут, чтобы вытащить из-под Мануэля оранжевую накидку. Сев на корточки, она накрыла его и себя. Некоторое время они молча слушали, как дождь барабанит по крыше их палатки.
— Он сказал правду. Миланский черт — это я.
Соня все это время пыталась вытеснить из сознания зловещую тему. Она и сейчас сделала вид, будто не слышит его.
— Это был я. Мне очень жаль, но это правда. Это сделал я…
Соня молчала.
— Я сам хотел тебе сказать. Сегодня. Потому и напросился с тобой.
— Почему же не сказал?
— Пошел дождь… Ты заторопилась назад. Я бы сказал тебе. Честное слово…
Боль и стыд исказили его круглое гладкое лицо.
Соня почувствовала, как в ней медленно разливается свинцовое чувство апатии. Ей казалось, будто она далеко-далеко от этого человека, с которым делила два квадратных метра земли под куском оранжевого прозрачного полиэтилена.
— Это я налил кислоты в кадку с фикусом, вызвал Казутта днем на дежурство, набросал светящихся палочек в бассейн, подвел куранты в церкви, переодел Банго, перевернул крест…
— А Паваротти? — уточнила он скорее для порядка.
Она почувствовала, что он кивнул. Того, что он потом еще говорил, она уже не слушала. Но она видела его голос. Это были какие-то крошащиеся, переливающиеся радужно-маслянистым блеском, лениво перекатывающиеся массы, на поверхности которых звуки дождя оставляли чеканные металлические узоры.
Когда образ его голоса исчез и остался лишь шум дождя, она спросила:
— И что должно было произойти дальше? Что с ней должно было случиться?
— С кем?
— С Барбарой Петерс. С твоей Урсиной.
Молчание.
— Все это было адресовано не ей… — произнес он наконец осторожным, деликатным тоном человека, который вынужден сообщить тяжелое известие. — Это было адресовано тебе, Соня. Это ты — Урсина…
— Я? Урсина?.. — удивилась Соня.
— Но с тобой ничего не должно было случиться. Все кончилось. Заказ выполнен.
Порыв ветра всколыхнул мокрые верхушки деревьев и ускорил барабанную дробь дождя.
— Заказ?..
Мануэль застонал. От боли и от ее несообразительности.
— Фредерик… — выдавил он из себя.
Во рту у нее возник металлический привкус.
— Откуда ты знаешь Фредерика?
— Мы познакомились в Вальдвайде. Я там работал физиотерапевтом.
Его голос доносился откуда-то издалека, а ее собственный был еще тише:
— И зачем ему это было нужно?
— Он хотел тебя растоптать, как он выразился. Как ты растоптала его.
— А зачем это было нужно тебе?
Он от боли с шумом втянул воздух сквозь зубы.
— Мне стало его жалко…
— Жалко? Фредерика?..
— Ты когда-нибудь работала в психиатрической больнице? Наступает момент, когда ты уже отличаешь персонал от больных только по одежде. Врачи с всклокоченными волосами, которые разговаривают сами с собой, санитары, которые постоянно что-то бормочут, ночные сестры, которые боятся темноты, психиатры, обворовывающие пациентов… И когда тебе среди них вдруг попадается нормальный человек, то это просто бальзам на душу…
— Ну да, нормальный человек, который пытается пристрелить свою бывшую жену как бешеную собаку…
Мануэль опять замолчал, дожидаясь, когда пройдет очередной приступ боли.
— Он рассказал мне свою версию.
— «Свою версию»!
— Ты с самого начала его терроризировала. Ты не хотела детей. Тебе не нравились его друзья. Ты испортила его карьеру. Ты выставила его пугалом в глазах его собственной семьи. В глазах коллег. В глазах всего света. Он не собирался тебя убивать. Он просто хотел вправить тебе мозги. Но ты спровоцировала его… — Он закашлялся. — А потом ты решила его доконать: либо тюрьма, либо дурдом…
— И тогда ты решил ему помочь… — с трудом узнала она свой собственный голос.
— Он уговорил меня. Ну, и перспектива расстаться наконец с Вальдвайде тоже сделала свое дело.
Ветер вдруг принялся с остервенением трепать накидку, и Соне пришлось некоторое время повозиться с ней, чтобы она не улетела.
— Когда же я стала тебе нравиться?
— Уже через пару дней.
— И ты все-таки продолжал все эти фокусы?
С минуту были слышны лишь шум дождя и осторожное дыхание Мануэля.
— Двести восемьдесят тысяч… Да я таких денег не заработал бы за всю жизнь! Семь банковских переводов. По сорок тысяч за каждое «знамение»…
Да, это было очень похоже на Фредерика. Пустить в ход деньги, когда не помогают другие средства, — это у него называлось «материальное подкрепление аргументативной базы».
— За легкую работу. Самое трудное было сделать так, чтобы тебе в руки попалась его книга легенд.
Сверкнула молния и на мгновение осветила сквозь отверстие для головы эту импровизированную исповедальню. Гром грянул почти в ту же секунду.
— А как ты устроился в «Гамандер»?