Так, стоп.
Или это из другого фильма?
А, к черту, да какая разница?
Таня ела ложку за ложкой, глядя в темный экран телевизора, потому что этот ублюдок решил, что сейчас самое время сломаться. А за ноутом идти было далеко – аж до спальни. Тело Тани сопротивлялась любой физической активности, кроме поднесения ложки ко рту.
В итоге ее вырвало.
Прямо фисташковой желчью в унитаз.
И именно этот момент мама выбрала для того, чтобы позвонить. Таня как раз полоскала рот водой из-под крана, когда раздался звонок. Мама никогда не спрашивала, удобно ли Тане говорить. А зачем, правда? Она же дочь, ей всегда должно быть удобно.
Таня попыталась пригладить волосы ладонями, но получилось плохо, хотя бы потому что для этого нужно было помыть голову. Плюхнулась обратно на диван в гостиной и приняла звонок.
– Господи, Таня, что с тобой?! – запричитала мама, едва на нее взглянув. Отца рядом с ней не было, что прискорбно, потому что его присутствие всегда вселяло уверенность.
– Отравилась мороженым, – сухо ответила Таня.
– И поэтому плакала?! И не спорь со мной, дочь, ты плакала! Боже, что случилось?
– Мам, слишком много упоминаний господа всуе.
– Либо ты мне расскажешь, либо я сейчас приеду!
Рассказать ей? Хм, а с чего бы начать?
Может быть с того, что она три дня не выходила на работу под предлогом болезни и понятия не имела, где возьмет больничный лист? В связи с чем, скорее всего, она будет уволена в ближайшие дни?
Или с того, что три дня назад ее сердце расколотили металлической битой?
Или с того, черт побери, что последний раз она видела психа, когда тот стоял в дверях со своими вещами и смотрел на Таню этим-своим-сука-взглядом, пока Таня не вытолкала его с криками? Она дала ему пять минут на сборы, а тот задержался. Тане пришлось его выталкивать, потому что последнее, чего она хотела в тот момент – это выслушивать тупые объяснения, какими бы милыми и трогательными они не выглядели в фильмах.
Таня кивнула. Посмотрела на маму через экран. Внезапно вся ее жизнь показалась ей такой идиотской. Как будто она всегда пыталась казаться кем-то другим. Хорошей девочкой Таней, как сказал Костя – «славной». Пыталась жить правильно. Пыталась не огорчать мать.
– Давай, мам, приедь, – сказала она. – Приедь и в очередной раз натыкай меня носом в то, какая я никчемная. В то, что я ни разу не была в нормальных отношениях. В то, что проебала очередного потенциального жениха, который был слишком идеальным для тебя, и ты почти сошла с ума представляя, как будешь хвастаться этим великолепным зятем на ваших сходках «гордящихся матерей». Давай, ворвись в мою жизнь в очередной раз и сделай все так, как хочешь ты, ведь твое слово не обсуждается.
Она замолчала.
Мама молчала тоже. Таня смотрела на нее сквозь экран и ничего не чувствовала. Ни угрызений совести, ни злости, ни агрессии – ничего.
Она чувствовала только пустоту, огромную дырень в своей грудной клетке, которая с каждой секундой как будто все больше и больше разрасталась.
Потому что он, сука, сказал Тане, что любит ее! Он сказал это, он, скотина, сказал это, какого хера?! Как его чертов рот смог открыться и выплюнуть эти слова, зная, что Таня – всего лишь копия предыдущей версии его большой и светлой любви?!
– Ты... Рассталась с Егором?
– Да, мам. Но на случай, если спросят подружки – можешь сказать, что он моряк дальнего плавания и уехал в очередной рейс. Глядишь, к моменту его «возвращения» на меня снова кто-нибудь клюнет, и мы сделаем вид, что это один и тот же парень.
Мама моргнула. Таня увидела, как в ее глазах собираются капли слез и ей вдруг показалось, что такой маму она видит впервые. Такой... ранимой.
– Так нечестно, Таня, – прошептала она, и изображение задрожало – вероятно, она держала телефон в руках. – Так нечестно.
А потом она отключилась, и Таня рухнула лицом в подушку, безмолвно крича.
Подушка, предательница, пахла психом.
Она уснула прямо так – в толстовке, забрызганной собственной блевотиной, в слезах и в совершенно неудобной позе. Проснулась от того, что Джек тыкался мокрым носом ей в ладонь.