Минут двадцать потеряли в центре на светофорах, но по улице Доватора было не очень оживлённое движение — всё-таки утро выходного дня. Между фонарными столбами натянуты шнуры с лампочками, в окнах мигающие гирлянды и наклейки со снежинками. Западный жилой массив — большой спальный район, развитой и современный, но пока тихо дремлющий. Часа через два народ проснётся и ломанётся за покупками — запасаться продуктами к празднику.
Свернули на Сестрорецкую улицу с рядами ладных нарядных домиков. У некоторых на фасадах приветливо и празднично светились разноцветные огоньки. На глаза Демидову попался забавный надувной снеговик, колышущийся над парадным входом в трёхэтажный каменный особняк.
«Все люди, как люди, отмечать будут, радоваться в кругу семьи, вкусняшки хомячить, салюты запускать... А ты на работе спирта у медсестры выклянчишь, вот тебе и «С новым счастьем!» — грустно размышлял он.
Такси остановилось у крепкой высокой стены, увитой обледенелыми стеблями и ветвями плюща, напротив широких автоматических ворот. У приоткрытой дверцы топтался Дормидонт Иванович, потирая покрасневшие руки. Провожая медика, старик суетился и торопился, даже не стал запирать замок на входе. Толик прошёл по ровным мощёным дорожкам к кирпичному двухэтажному дому. Долгожданный снегопад всё-таки не прошёл мимо города и теперь заметал зелёный газон, будто бы стараясь наверстать бесснежные зимние недели.
В пустом небольшом холле Толик повесил куртку и оставил ботинки, не захотел пачкать сероватую плитку полов с подогревом. Смущённо поджимая пальцы ног в старых носках, Демидов следовал за хозяином в кухню-столовую. Из этой просторной светлой комнаты стеклянные двери вели на террасу, где одиноко мёрз садовый столик. Снаружи разгулялась метель, с шорохом бросая льдинки в окна.
Свои недавние умозаключения и наблюдения он было списал на усталый бред изменённого сознания после бессонных суток на работе. Но всё же не мог отделаться от странных мыслей, и машинально украдкой принюхивался к обстановке и хозяевам дома.
«Тепло, красиво и очень чисто. Полы мыли, лавандой пахнет. И больше ничем. Так, выдохни, расслабься! Тут нет других запахов, потому что в доме давно не были, небось с самого лета не приезжали сюда. Зачем одиноким пенсионерам такой домина? А не твоё дело! Ты должен оказать помощь и вызвать скорую, если что, вот и всё! Не думай, не думай, не думай...!».
Глафира Пафнутьевна в шерстяном вишнёвом платье и толстой вязаной кофте сидела у стола с клетчатой скатертью, недовольно нахмурившись и выпятив губы. Перед ней стояла чайная чашка и хрустальная вазочка с вареньем. На полированной каменной столешнице дизайнерской кухни в углу поблёскивал электрический самовар. Он шумел, пуская пар в прорези на крышке, на которой сверху был установлен небольшой заварочный чайник.
— Вот, видите! — сердито махнул рукой на жену Гедиминов.
— Что? — не понял Толик.
— Бледная! На кухне чуть не упала! А я ей говорил, что...
— Хорошо, хорошо! Давайте-ка!
Демидов уселся напротив старушки, достал из сумки глюкометр с полосками, потом тонометр. Стал аккуратно заправлять в широкую манжету худую, едва тёплую руку.
«Кожа да кости. И в чём только душа держится?».
— Сто двадцать два на восемьдесят три. Вполне себе нормальное давление, всё хорошо. Так, сахар... Пять и три. Чтоб я так жил! Всё в порядке, как мне кажется. Есть ли какие-то жалобы, Глафира Пафнутьевна? — осведомился Толик.
— Голова чуть закружилась, встала резко за чашкой. А этот устроил балаган, полюбуйтесь! — сердито отмахнулась бабка, указывая на мужа.
— Отведите её в спальню, Анатолий, да уколите там чем-нибудь, пусть поспит. А мы с вами чаю попьём, да побеседуем. Знаю, вы... — пристально посмотрел на гостя старик. — Вы предпочитаете в минуты досуга другие напитки.
Демидов замахал руками и открыл рот, чтобы протестовать.
— Не спорьте. Я на своём веку повидал много пьяниц среди нашего брата. Ничего зазорного, не смущайтесь. Всегда есть выбор, и я вам хотел предложить... — не договорив, Дормидонт Иванович вдруг вскинул голову и чутко прислушался.
В этот момент на террасе показались Мамаев с Симоновой. Жора решительно дёрнул за ручку и распахнул створку, впустив порыв ледяного ветра и колкую россыпь снежинок. Молодые люди быстро вошли и грохнули следом дверью, в которой задребезжали стёкла. Таня придерживала на груди расстёгнутую короткую коричневую шубку. Жора выхватил пистолет: