— У меня ребёнок! Я сделала это ради сына! Отпусти меня! У меня ребёнок!
Чудовище замерло на миг, затем склонило голову набок. Дряхлая фурия смотрела внимательно, в круглых глазах мигнула белёсая плёнка. Монстр оглянулся и сделал шаг назад к столу. Подцепив окровавленными когтями, полуптица взяла и бросила телефон Таньке в руки. Та поймала и вдруг услышала помолодевший и чистый голос женщины, только шёл он отовсюду, как если бы музыка играла из колонки в соседней комнате, а не из клюва чудовища.
Оно приподняло руку, показывая на смартфон. А голос Глафиры громко велел:
— Покажи!
И Танька поняла, что это конец! Ведь ни одной фотографии сына она себе не оставила: удаляла всё, что присылала мать, взывавшая к совести загулявшей дочери. Симонова приоткрыла рот, челюсть тряслась, она даже не сообразила, что же соврать. Успела только взвизгнуть, когда с внезапной силой монстр вцепился в неё и, легко приподняв, одним мощным броском выкинул её сквозь стеклянную дверь на террасу.
Боль ослепила на мгновение. Таня покатилась по заиндевевшим каменным плитам и осколкам, левая рука отнялась и не слушалась. Чудовище неумолимо приближалось. Крепко ухватив Симонову за ноги, оно проволокло девушку по террасе, легко размахнулось и швырнуло, как мокрую тряпку, через лужайку к крытой веранде с маленьким прудом в углу участка. От удара о кирпичный столб из тела вышибло дух, в спине что-то хрястнуло, и Танька потеряла сознание...
В себя Симонова пришла от холода, дышать было больно, в груди жгло, а руки и ноги не двигались. Во рту вкус крови и распухший прокушенный язык. Таня лежала на краю веранды, видела край темнеющего неба за нависающей крышей и побелевший заснеженный газон.
Звон в ушах стал чуть тише, и она услышала потрескивание дров. Морщась от боли, Симонова попыталась позвать на помощь. Но голос ей не подчинялся, в горле только что-то булькнуло, а на раскрывшихся губах полопалась замёрзшая кожа. Склонившаяся у растопленного очага и сложившая крылья фигура обернулась на звук. Глафира подошла к Тане, от перьев и кожи полуптицы так же стойко несло тухлым мясом и гнилыми жжёными костями. Перед глазами девушки пролетели белые пушинки.
«Надо было жить по-человечески...» — мелодично прозвучал голос Гедиминовой.
Что-то тяжело и громко ударило в крышу веранды, стряхнув со скатов снег. Рядом на газон упало что-то бесформенное, мокро шмякнув в траву.
«Это Жора! Это было Жорой! Жора мёртв!» — вспыхнуло узнавание оборванной и грязной одежды.
А следом, взметнув метель гулко хлопающими крыльями, в облаке гнилостного смрада приземлился второй монстр. Сознание Татьяны поплыло в зябкой дымке, и последнее, что она увидела, были нежные объятия омерзительных созданий. Чудовища ворковали, прикрыв глаза и чуть пощёлкивая клювами, ласково перебирали взъерошенные перья за плечами и бережно укутывали друг друга крыльями в тёплый мягкий кокон...
Глава 14.
Нина Петровна Симонова ехала в маршрутке с работы. Чтобы отвлечься, рассеянно пробежала глазами заметку в ленте: «Многодетный отец выиграл на ипподроме в Ростове-на-Дону! Семья находилась в отчаянном положении, оказалась на грани нищеты. Органы соцопеки угрожали изъять пятерых детей, если родители не поправят материального положения. И глава семейства сделал на последние деньги ставку на скачках. И выиграл! Семья переехала, сняла большую квартиру, спешно рассчитывается с долгами...».
«Вот же придурок! Детей отбирают, а он, вместо того, чтобы на вторую или третью работу устроиться, пошёл на ипподроме играть! Чудо новогоднее, блин!» — беззлобно возмущалась Нина Петровна.
Недовольством от новостей она старалась заглушить своё волнение. Ехала она в школу, директор вызвала для «личной и очень важной беседы». Нина Петровна уже успела себе нагородить незнамо что, и теперь её даже подташнивало от переживаний, как институтку перед первым балом. Внутри всё переворачивалось, когда Нина Петровна воображала себе разные картины, связанные с внуком, одна страшнее другой.
Чтобы хоть немного отвлечься, она стала думать про Таню, жалеть дочь, потом жалеть себя. Растила Танюшу одна, столько вложила, и на английский водила, и курсы разные, и одевала как куколку. Всё считала себя виноватой, что девочка без отца растёт, боялась не долюбить или обделить в чём-то. А получилось — перелюбила, вырастила бессовестную и неблагодарную дрянь, у которой ничего святого, которая учёбу бросила и работать не желала. И в этом тоже Нина Петровна считала себя виноватой.