— Без троек он закроет... — проворчала Нина Петровна, но не смогла долго удерживать сердитое и суровое выражение лица, а рассмеялась и ласково потрепала его по голове. — Ах ты, Котик!
— А что там? Я какое-нибудь место занял? — заинтересовался внук.
— Не скажу пока. Это тебе сюрприз, считай, как подарок к Новому году!
— И крутой подарок? — состроил он лукавую мордочку.
— Да не то слово! — устало улыбнулась Нина Петровна, почти без сил от пережитых волнений.
«Вот вечно ты так, сама себя накрутишь, панику наведёшь, а ничего не случилось! А может быть и не случилось потому, что я заранее напугалась!».
— Бабуля, супер! — Костик сгрёб её в охапку, крепко обняв и чуть не уронив. — Ой! А это откуда?
— Что? — не поняла Симонова.
— Ты где-то кур щипала? — усмехнулся Костик.
Он снял с плеча бабушкиного пальто и показал ей пушистое белое пёрышко. А Нина Петровна почему-то вспомнила странную детскую поделку на школьной выставке и улыбнулась:
— Нет, Котик, это ангелы мимо пролетали.
Эпилог.
Новый год неслышно подкрался на мяконьких лапках. В эркере гостиной в квартире на Лермонтовской стояла высокая живая ёлка, смолисто пахнущая и нарядная. Сверху донизу колючие ветки увиты гранёными стеклянными бусами, в них отражались огоньки гирлянд, пуская весёлые «зайчики».
На белоснежной скатерти в центре — серебряная этажерка с фруктами. На гладких, будто отполированных, бочках зелёных яблок застыли блики, от мягких жёлтых груш исходил сладкий почти карамельный аромат, красно-оранжевые душистые мандарины с бугристой кожурой норовили раскатиться по столу, а сбоку свисали кистью бусины чёрного винограда в сизом налёте. По обеим сторонам этажерки — канделябры по семь свечей, над огоньками колебался жаркий воздух.
Под плоскими тарелками сложенные квадратом салфетки. Рядом подготовлены ложки, вилки и ножи, стаканы для вина и бокалы для шампанского. Двойные прозрачные солонки с мелкой солью и душистым перцем. Перед каждым прибором — маленькие хрустальные вазочки с букетиками свежих цветов, тонкий аромат чайных роз затерялся среди фруктов. Слева — маленькие тарелочки с пирожками и ломтиками хлеба: белого, серого зернового и ржаного, присыпанного тмином. На продолговатом блюде с одной стороны от канделябра сервировано жаркое. С другой стороны блюдо с разварной лососиной.
Сбоку отдельно стоял круглый столик с закусками: тарелочки с ломтиками сливочного сыра, янтарная сёмга, розовая ветчина, жирная колбаса, селёдка в пряностях, лоснящиеся солёные грибочки.
Глафира Пафнутьевна на секунду замерла перед большим зеркалом в спальне, дотронулась до золотого кулона над низким декольте чёрного бархатного платья с белыми кружевами и с удовольствием оглядела стройную гибкую фигуру. Если бы сейчас Гедиминову увидала Танька Симонова, то вряд ли признала в ней сухую согбенную старуху, и не дала бы Глафире больше тридцати лет! Кожа упругая и светящаяся, блестящие серо-зелёные глаза кокетливо прищурились своему отражению. Женщина поправила высокую причёску из густых волос пепельного цвета. На руках мелодично звякнули драгоценные браслеты.
Шурша тяжёлым подолом, она достала из встроенного на кухне винного шкафа бутылки с вином. Поставила шампанское в серебряное ведёрко со льдом. Ловко вынула из духовки горячую форму, чтобы остудить пудинг.
В гостиной негромко работал проигрыватель с пластинкой. Мелодичные переливы «Музыкальных иллюстраций к повести «Метель» невесомо вальсировали по комнате.
Башня напольных часов гулко отзвонила девять. В прихожей загремели ключи, и стукнула входная дверь. Глафира замерла у стола, прислушиваясь к лёгким танцующим шагам за спиной. Помолодевший Дормидонт Иванович, сероглазый, стройный импозантный брюнет с бородкой и усами, на цыпочках подошёл к жене и тихонько поцеловал её в затылок.
— Твоя новая проделка на скачках попала в новости, Доренька, — Гедиминова, притворно хмурясь, постучала длинным овальным ногтем по экрану смартфона на столе.
— Газетчиков и репортёров ноги кормят, Глашенька, что поделать, — кротко вздохнул муж.