— Сколько раз тебе объясняла: не газетчики, а журналисты новостных порталов и блогеры.
— Я не успеваю за этим миром, — Дормидонт из-за спины протянул жене в руке прозрачную коробку с изумительной белоснежной орхидеей, казавшейся восковой. — С Новым годом!
— Миленький! — восхищённо ахнула она, приоткрыв коробку и с наслаждением вдыхая холодный цветочный аромат.
Глафира обернулась и оглядела мужа с ног до головы, провела рукой по груди, погладив шелковистую шерстяную ткань нового костюма, и смахнула с плеча невидимую пылинку:
— Такое хорошее сукно. Но, думала, пошьёшь себе что-то моднее и современнее, — покачала она головой, усмехаясь. — Кто же сейчас носит тройки с бархатным жилетом?
— Ты же знаешь, я — неисправимый ретроград, — тонко улыбнулся Дормидонт жене, целуя её пальцы. Бриллиант в булавке чёрного шёлкового галстука переливался мелкими радужными искорками.
— И это в тебе я тоже люблю, — рассмеялась она, обнимая мужа. — Садись, будем ужинать.
Неспешно начали с закусок и вина, обмениваясь незначительными замечаниями и передавая друг другу тарелки.
— И это рейнское? — он поморщился, лишь попробовав.
— Уж что нашла, миленький. Приличный рислинг теперь редкость. Будем в поездке в новом году, там напробуешься в своё удовольствие. Возьми рыбки или сыру, — угощала жена, сама она предпочитала крепко перчёное мясо и красное вино.
— Видел выписку из банка. Ты снова подкармливаешь бездарностей? — Дормидонт Иванович глянул на жену, шутливо обличая, как будто бы раскрыл маленький женский секрет.
— Эти молодые люди пишут интересные работы, а ничего так не поддерживает талант, как покупка картины. Ты слишком суров к живописцам, Доренька, — лукаво поглядела на него жена.
— Живописцы — у Третьякова в Лаврушинском переулке выставляются, а не вот эти твои... — Гедиминов выразительно поморщился.
— Давай тогда поговорим о новых музыкальных талантах? — хитро прищурилась Глафира Пафнутьевна, зная, как пресечь на время их излюбленный и бесконечный спор.
— Нет! — рассмеялся муж и потянулся за кусочком хлеба.
Потом перешли к первому горячему блюду, и праздничный ужин покатился к полуночи своим чередом.
— А к бульону, пожалуйста, миленький, вот, пирожки с ливером.
— Изумительно получилось, Глашенька!
— Ещё бы! Столько времени всю эту требуху полоскала, да вымачивала! — вздохнула Гедиминова и спохватилась. — Чуть не забыла: ты отправил письмо о том мальчике Симонове?
— Конечно же! Ещё на прошлой неделе. Я же обещал! — Гедиминов потянулся за солонкой. — Школа ждёт его осенью.
— Отлично, миленький! А весной ты должен съездить к морю, там нужен новый мост, помнишь, я читала тебе? — она видела, что муж не отвлёкся от блюда и повторила с нажимом: — Ты помнишь?
— К Чёрному морю? — он увлечённо уплетал горячий бульон с пирожками.
— Карскому, Доренька! — сердито стукнула ложкой по тарелке Глафира. — Ты никогда меня не слушаешь!
— Неправда, Глашенька! Я очень внимателен, особенно к твоим кулинарным талантам. Вот из мозгов-то пудинг хорош, и соус из шампиньонов ко вкусу пришёлся! — крякнул Дормидонт Иванович, разрезая румяную корочку из молотых сухарей.
— Да только мало получилось, — фыркнула Глафира. — Кажется, в иной телячьей голове мозгов больше, чем у этих недотыкомок!
— Зато жаркого много, — Дормидонт встал и отошёл перевернуть пластинку, потом подал жене тарелку с куском мяса, вдыхая аппетитный аромат. — В этом году с вишнями?
— Да, вишни и сироп хорошие нашла, да вот мадера так себе, вот и соус не удался, — расстроено надула она губки. — Надо было сделать из красной смородины с корицей, как к жареному вепрю делали.
— Ты нарочно так всегда говоришь, чтобы я больше хвалил тебя, — нежно улыбнулся Гедиминов жене, и в её глазах отразилась его улыбка. — Давай, я тебе лососинки положу? Что ты тут с подливой наколдовала опять?
— К рыбным паштетам такая хорошо идёт: на сметане и с рублеными маслинами, — Глафира щедро полила кусочек рыбы соусом.
— Затейница моя, — ласково чмокнул её муж в макушку. — А, кстати, что ты думаешь насчёт того рыбопромыслового кооператива? Помнишь, они хотели ферму открыть?