Толик был в детском садике, когда бабушка умерла прямо на работе: в столовой в обед прихватило сердце. Мутным смазанным воспоминанием остались тягучие месяцы, пока опека и попечительство решали, что с ним делать. Потом безрадостные и сухие, как старый плесневый сухарь, будни детского дома, где всем на тебя плевать. Там тоже отмечали новый год, дарили подарки, но праздника уже не было. После выпуска началась усердная учёба, ведь всю жизнь мечтал стал врачом, как бабушка.
Жил в общаге, подрабатывал, дело шло к диплому, а тут квартира от государства сироте досталась, и внезапно объявились родители. Вместе с квартирой Толик неожиданно стал для них нужным и любимым единственным сыном. И ведь был момент, что поверил им, поверил совершенно чужим и давно уже больным людям.
Итог? Втянулся в череду обманчиво весёлых попоек, и как-то незаметно прогулял и диплом, и квартиру. Да и родители быстро растворились в облаке перегара. Он не видел их лет пять, но тяжёлый, обточенный временем булыжник обиды всё ещё ворочался где-то глубоко в душе. И Толик часто вглядывался в разбитые опухшие лица бомжей и алкашей, которых едва живыми привозили в больницу. Но сам не знал точно, ждал встречи, чтобы простить родителей и спасти никчёмные жизни, или чтобы, зло торжествуя, помочь умереть.
Глава 5.
Татьяна плотно завязала пакет с мусором и вдруг почувствовала сверлящий затылок взгляд. Натянув на лицо вежливо-радушное выражение, обернулась к Гедиминовой.
Но та невозмутимо раскладывала запутанный пасьянс. Старушка задумчиво переложила потёртые цыганские карты по красно-коричневой плюшевой скатерти с лохматой бахромой. На высохших пальцах с пожелтевшими ногтями странно чужеродно смотрелись два золотых кольца, одно обручальное, другое — в блестящих камешках. Она подняла на Симонову глаза: мутные и выцветшие, в красной каёмке вывернутых нижних век.
— Я сейчас до помойки спущусь, потом в магазин, Глафира Пафнутьевна, — Таня старательно улыбнулась, подавив в себе неприязнь. — Вам только по списку покупки? Мне не сложно до рынка смотаться, я быстро, если надо.
— Говорю же тебе, Танечка, не нужно ничего! Продукты нельзя брать где попало, места знать надо, где молоко, где мясо хорошее! А ты и так, словно заводная носишься. Я же не павлинье жаркое на обед собралась делать, а просто потушу цыплёнка с чесноком и эстрагоном.
Симонова спустилась вниз и повернула к мусорной площадке. На углу около универсама, ёжась на ветру, дожидался Жора, как и условились.
— На! — Танька выронила второпях на мёрзлый асфальт, подобрала и поспешно сунула ему связку ключей в потную ладонь. — Давай быстрее!
Мамаев рысью направился через улицу, где присмотрел закуток «Металлоремонта». Когда Таня подошла с пакетом, оказалось, дубликаты ещё не были готовы.
— Долго тут? — нахмурилась она.
— Да погоди ты, — отмахнулся Георгий.
Он наблюдал за пожилым мастером, в ловких руках которого взвизгивали на фрезерном станке металлические заготовки. Через несколько минут комплект вторых ключей был заботливо нанизан на кольцо вместе с новой «таблеткой» от подъезда.
— Держи. Теперь в квартиру можно попасть в любой удобный момент, — он отдал Тане хозяйскую связку. — Так сказать, с наступающим!
Симонова поднялась в квартиру. Гедиминова, шурша тапками, вышла в коридор из кухни.
— Как там погода, Танечка?
Расстегнув и поставив на низкую полку ботильоны с опушкой из чёрного меха, Танька подняла голову и замерла. В метре от неё стояла Глафира Пафнутьевна в замызганном мясницком клеёнчатом переднике, державшая в одной руке широкий нож в грязных разводах, а в другой — наполовину выпотрошенную куриную тушку, из которой свисали оборванные внутренности.
— Похолодало? — морщинистое лицо бабки озаряла детски-радостная улыбка. — А я-то и не успела ничего приготовить.
«Она так смотрит, будто бы готова меня сварить!».
Проглотив ком в горле, Таня медленно шагнула в сторону к кладовке и открыла неприметную дверь. Занесла покупки, двигаясь бочком и не поворачиваясь к хозяйке спиной, на всякий случай.