Так продолжалось до тех пор, пока я не осознала, что во мне зреет твердая решимость увидеть молодого военного и поговорить с ним.
Я с жадность ловила о нём каждое слово. Его дом стоял по соседству с нашим, и судьбе было угодно, что бы я из своего окна могла наблюдать за молодым человеком и видеть, когда он уходит из дома, а когда возвращается. Из этого окна в свое время я часто переговаривалась с сестрой. Вернувшись в дом торговца, я почему-то забыла об окне, но однажды вдруг снова о нём вспомнила. Робко и неуверенно я распахнула его створки, и мне стало грустно. Бывало, отсюда я наблюдала за сестрой, которая, весело распевая, хлопотала по дому. А теперь… Никогда больше не увижу Айлу, никогда больше не услышу её задорных песен. Слезы навернулись мне на глаза…
С тех пор я все чаще стала подходить к окну. Потом это вошло в привычку, и я каждую свободную минуту уединялась в своей комнате и садилась у окна. Время шло, вспоминая сестру, я больше не плакала. Воображение опять рисовало мне её веселой и жизнерадостной, иногда даже казалось, что я слышу её звонкий голос:
Ах, ах, что же делать люди, как же так?
Виновата ли я, что люблю его так?
Раньше я не вникала в смысл этой песни. Песня как песня, одна и многих, что поют и взрослые, и молодежь, поют и в городе и деревнях, по всякому поводу и без него. Но теперь она звучала для меня совсем по-иному. В её словах я улавливала скрытую боль и тоску. Протяжное «ах», замиравшее слабым жалобным эхо, поднимало в душе целый рой новых, незнакомых мне чувств. Это «ах» казалось мне теперь воплем о помощи. Я представляла себе беззаветную любовь, что не думает о расплате и не раскаивается в содеянном, а живет лишь одним настоящим. Я представляла себе злодея-дядю, который, наверное, слышал эту песню много раз, но, конечно, ни разу её не понял. Куда ему! Разве этот чёрствый, бессердечный грубиян способен любить и страдать от любви?
Услышав где-то эту печальную мелодию песни, я думала о молодом Эмерхане. Говорят, он так хорош собой, что ни одна девушка не в силах устоять перед ним. Сладкими речами он, как паук, опутывает жертву, очаровывает её своей ловкостью и красотой, и бедняжка бессильна сопротивляться. Я слушала пение и думала о прекрасном молодом искусителе, о злодее-дяде, который карает за грех, и несчастной сестре, оказавшейся между двух огней: роковым соблазном и неизбежной расплатой.
Дядя! Как я ненавидела его! Казалось, попадись он мне только, я растерзала бы его на куски!
Сестра! Как бесконечно мне её жаль! Если б я могла сделать хоть что-нибудь, чтобы воскресить её…
Ну, а молодой военный…Тут я не знала, что и думать: то ли я его ненавидела лютой ненавистью, то ли готова была полюбить. Одно я знала твердо: меня неудержимо влекло к нему, как влечёт мотылька на огонь, хотя он и знает, что рискует опалить крылышки и погибнуть. Что ж, пусть будет так, но я должна узнать Эмерхана, и тогда огонь либо погаснет, либо сожжет меня.
Моя судьба связана с судьбой этого человека, и рано или поздно я буду жить в его доме. Пусть не сегодня, не сейчас, но буду, непременно буду!
Меланхолия
Днём и ночью часами я простаивала у окна, как будто несла караул. Я узнала, в какое время молодой военный уходит из дома, когда возвращается, когда ложиться спать. Если же мне по какой-то причине не удавалось его увидеть, то целый день потом я не могла найти себе места. В иные дни он вообще не выходил из дома по утрам, но я, хотя и знала об этом, все равно ждала: вдруг он появится, а я его не увижу.
Я будто сама связала наши жизни и протянула крепкие нити – от его дома к своему сердцу. Мысль об Эмерхане не покидала меня ни на миг, а желание увидеть его так и тянуло к окну. И все же это было только начало. Борьба сама с собой была нелегкой.