Судьба
И Саназ думала, хотя с успехом могла бы этого и не делать: слишком сильно привязалась она к новой жизни. Теперь Саназ совсем не могла оставаться одна ни днём ни ночью. Всегда рядом с ней был молодой военный. Даже когда он уходил, его образ преследовал воображение девушки. Стоило ей закрыть глаза, как перед ней возникало его лицо, стоило заткнуть уши, как слышался его голос. Он заполнил её жизнь и заставил забыть обо всем на свете, даже о погибшей сестре. Оба они, и Саназ и Эмерхан, были на грани безумия и думали только друг о друге.
Борьба кончилась. Больше того, исчезла даже мысль о борьбе, и на смену ей теперь пришла безграничная покорность и смирение.
И все же гордость не позволяла Саназ сдаться, заставляя её изо всех сил сопротивляться любви. Сколько раз она уже готова была сложить оружие, но в последний миг, дойдя до самого края пропасти, спохватывалась. Она вспоминала неприступную Элиф, сравнивала её с безвольной, малодушной Саназ и отступала все дальше и дальше от пропасти, откладывая добровольную капитуляцию на неопределённый срок.
Мой господин тоже переменился. Правда, он, как и я, страдал и мучился от любви. Но гордость не позволяла ему добиваться своей цели с прежним упорством. Он как бы понял вдруг, что любовь стыдлива, и стал действовать разумно и сдержанно. Он словно примирился с постоянной неудачей и гордо решил, что лучше не иметь ничего, чем продолжать попытки, которые все равно оканчиваются позорным провалом.
Но вот однажды вечером он с печальной улыбкой спокойно объявил:
- Скоро ты отдохнёшь! Да и я тоже!
Я взглянула на него с недоумением. Видя, что я не понимаю, хозяин еще раз повторил свои слова и пояснил:
- Мы расстаёмся. Я уезжаю к родителям в столицу.
Меня словно громом ударило. Не в силах вымолвить ни слова, я стояла как истукан и даже не пыталась скрыть своего потрясения. Потом всё, всё вдруг поплыло у меня перед глазами, и я с трудом удержалась на ногах. Слёзы градом покатились у меня по щекам. Он молча подошёл, положил мне руку на плечо, и я не отстранилась.
- Что я вижу, - с грустным изумлением сказал он. – Ты плачешь? Значит, тебе действительно не хочется со мной расставаться!
Я молчала. Не знаю, долго ли мы так стояли, только вдруг я услышала свое имя. Голос Эмерхана звучал бодро и радостно. Я подняла голову и сквозь слёзы видела его счастливое лицо, на котором была написана спокойная решимость.
- Саназ, - сказал он, вижу, не придется нам расставаться! Ты поедешь со мною в столицу, и все будет так, как ты захочешь. Иди займись делами и приготовься к отъезду. Мы уезжаем через несколько дней. И он ушёл, спокойный, довольный…
Я хотела было отругать себя за малодушие, которого не сумела скрыть, но почему-то не стала. Мне было радостно и немного грустно. Но я не хотела грустить, я хотела быть счастливой.
Как ни странно, с этого времени Эмерхан перестал глядеть на меня с вожделением, и наши отношения стали простыми и чистыми, без многозначительных намеков, за которыми скрывались нечистые помыслы, и без страха, что эти помыслы однажды воплотятся в жизнь.
Мы обращались друг с другом так, будто встретились только недавно и не были знакомы до того самого часа, когда хозяин объявил мне, что пришла пора расстаться, потому что его переводят в столицу.
Оставаясь одна, я взывала к сестре, но она была глуха к моим мольбам и не являлась мне. Она больше не возникала больше в моем воображении с прежней яркостью. Все стало теперь печальным полустёршимся воспоминанием, которое навевало мягкую грусть. Но грусть улетала, как легкое облачко, и я опять возвращалась к светлой, спокойной жизни…
В столице молодой господин поселился в доме своих родителей. Я прислуживала ему, как раньше. Его родители относились ко мне тепло и ласково, он же с каждым днём всё больше видел во мне не служанку, а друга, и по-дружески со мной делился своими делами.
Новая жизнь в богатом и красивом доме в столице казалась мне удивительно похожей на жизнь в доме у торговца, а наши отношения с военным во многом своею чистотой напоминали мне дружбу с Ясминой. Может быть, я рождена только для дружбы?
Но странной была эта дружба между богатым юношей и безродной служанкой! Он долго меня домогался, долго преследовал своей страстью, стремясь склонить к греху и сделать предметом своих порочных забав. Когда же прямая атака не удалась, он провел длительную осаду по всем правилам военного искусства и все-таки не сумел одержать верх. И вот теперь мы жили рядом, и ни один не мог обойтись без другого. Он больше не возобновлял своих попыток, я же перестала упрямиться и дичиться, потому что в этом не было надобности.