Не знаю, обманывала ли я себя или мне в самом деле было хорошо. Новая жизнь принесла мне радость и покой, по которому так истосковалось моё изболевшееся сердце. Но проходили дни и месяцы, а между нами, все оставалось по-прежнему, и понемногу радость моя стала омрачаться, а покой уступил место тревоге. Я чувствовала, что перемирие слишком затянулось. Теплому дружескому расположению давно пора бы уже было закончиться. В глубине души я опять тосковала по борьбе. Уж не означала ли сдержанность хозяина и его непривычная скромность, что он навсегда оставил свои надежды?
Такие мысли мучали меня, и, как мне кажется, его тоже. Я ругала себя, но ничего не могла с собой поделать. Все осложнялось тем, что в столице он вел совершенно тот же образ жизни: утром шёл на службу, в конце дня возвращался и до следующего дня никуда не выходил. А ведь обычно молодые люди почти не бывают дома. Тем более странным казалось такое поведение в столице, где соблазны подкарауливают человека на каждом шагу. Но мой господин почему-то оставался равнодушным ко всем соблазнам. Вначале родители не могли нарадоваться, видя, что сын безвылазно сидит дома – читает, ни с кем не встречается и не бывает в клубе, но потом они встревожились. Не раз мать с отцом уговаривали его пойти погулять или сходить на концерт, в театр, к друзьям, но он отклонял все предложения.
Иногда Эмерхан приглашал меня, и мы о чем-нибудь говорили, вернее, говорил он, я больше слушала. О чём бы мы ни говорили, я никогда не позволяла себе сесть в присутствии господина, как он меня не уговаривал. Не пристало мне, простой девушке, сидеть в присутствии своего господина. Хватит уже и того, что он удостаивал меня своей беседой.
Да, странной была эта дружба! Я и теперь не знаю, была ли она дружбой в полном смысле этого слова или скрывала нечто большее. Во всяком случае, я прятала за ней свое пылкое чувство с большим трудом. Ему удавалось это легче, и долгие месяцы я пребывала в неведении относительно его истинных чувств, пока однажды вечером он не сбросил маску, и тогда все сразу переменилось.
Он заговорил спокойно и без видимых усилий, голос был ровен, а на лице ни малейших признаков волнения, какое испытывает человек, сгорающий от любви. Казалось, мы вели обычный разговор.
- Неужели ты не видишь, - начал он, - что все идёт к своему логическому концу?
- Что именно? – не поняла я.
- Ты не понимаешь? Я говорю о нашей любви, которая сначала заставляла нас так долго ссориться и воевать друг с другом, а потом скрывать свои чувства. Но больше скрывать их невозможно, и мы оба это знаем. Не лучше ли покончить с неясностью и честно во всем признаться?
Я выслушала его, но сама не сказала ни слова. И видя, что я молчу, он заговорил снова:
- Теперь ты знаешь, чего я хочу.
Я улыбнулась.
- Господин ошибается, я вовсе не знаю его желаний.
- Нет, ты знаешь, - засмеялся он, - знаешь, что прежде я только хотел тобою овладеть, а теперь хочу, чтобы ты стала моей женой.
Мне пришлось опереться о стул: я мечтала о чём угодно, только не о том, чтобы быть его женой! Я думала о многом, тяжелом и радостном, но никогда не позволяла чувству, будь то любовь или ненависть, надежда или отчаяние, увлечь меня и заставить хоть на миг забыть свое положение.
- Мой господин, наверное, изволит шутить? – сказала я наконец.
Он засмеялся.
- Нет, я не шучу! Ты думаешь, должно быть, о разнице в нашем положении. Где же это видано, чтобы богатый человек брал в жёны простую безродную служанку. Не так ли? Успокойся! Еще когда мы жили в провинции, я понял, что не могу относиться к тебе, как к служанке. Да ты и не похожа на служанку. Когда ты только поступила в мой дом, я был поражён, что ты ждала меня по ночам. Но я и думать не мог, что ты поразишь меня не только этим!
Он замолчал и потупился. Я тоже не сказала ни слова и едва ли была в состоянии что-нибудь понимать. Вдруг он поднял голову и тихим печальным голосом спросил: