Сначала торговец благовониями предложил странствующему музыканту несколько связок монет, и тот продал ему свою дочь. Вернее, здесь говорят, что музыкант получил выкуп за дочь и теперь должен отдать её в жёны торговцу, хотя я не понимаю, в чём принципиальная разница, если мнение юной девушки никто не спрашивал, а пузатый, морщинистый торговец просто соскучился в дороге по женской ласке, пока две другие жены дожидаются его дома.
Шумную свадьбу с музыкой, танцами и пиром я снимала весь вечер. Когда ещё мне удастся запечатлеть весь сахирдинский колорит, пока новобрачные тихо сидят в сторонке, а весь караван в окружении отдыхающих верблюдов неистовствует в плясках и песнях. Вино льётся рекой, вся снедь, закупленная в соседней деревне, выставлена на покрытую коврами землю. Никто не обделён, все приглашены к столу и поздравляют жениха и его новоявленного тестя. Все радостны и счастливы. Все, кроме невесты.
Когда поутру с криками и ликованием вокруг каравана пронесли окровавленный платок с ложа новобрачных, я еле поборола чувство отвращения и спросила Иризи:
– И что бы было, не окажись на платке пятна девственной крови?
– Тогда бы жених вернул опозоренную дочь отцу и потребовал обратно свой выкуп.
О, расторжение договора купли-продажи из-за бракованного товара, как это предсказуемо…
Через несколько дней после свадьбы у жены одного из погонщиков начались роды. Весь день я не могла уснуть из-за её криков и собственного ужаса. Роды у бедной женщины принимали полуграмотные повитухи из числа караванных женщин. Из всех лекарств у них были только отвары каких-то трав и магические заклинания.
Когда младенец появился на свет, я пришла к соседнему шатру, чтобы снять счастливое семейство. Думала, попроситься внутрь, чтобы запечатлеть малыша на груди отдыхающей после родовых мук матери, а увидела, как женщина, еле переставляя ноги, с обвисшим под платьем животом уже суетится и собирает вещи перед отправкой в дорогу, а её малыш лежит завёрнутым в тряпку и заливается плачем.
Я была шокирована, а ещё очень зла на отца семейства, что в это время беззаботно развалился на ковре и ни на что не реагируя, попивал чай.
Хотя, чему я удивляюсь? Я ведь каждый день вижу, как после долгой дороги мужчины отдыхают в своих шатрах, пока женщины варят им еду, собирают верблюжий навоз и редкие веточки кустарников для костра, как вычёсывают верблюдов на шерсть, как тянут огромные бурдюки с водой, ворочают увесистые чаны с едой – в общем, трудятся, не покладая рук и ещё получают тычки и окрики от мужей и отцов за свою нерасторопность.
– Почему здесь женщины работают больше, чем мужчины? – спросила я Иризи. – Разве это справедливо?
– Так ведь мужчины ведут всю ночь караван. Они так устают.
Устают от езды на верблюдах? А женщины что, не на верблюдах едут? Всё с Иризи ясно, в душе она такая же приверженка патриархата, как и гаремные дивы. Тоже готова признать верховенство мужчин, правда, не над собой.
Пришлось мне обратиться с тем же вопросом о царящей вокруг несправедливости к Шанти, на что он ответил:
– Это старый обычай. Так было испокон веков. Женщина хранит домашний очаг, занимается скотом и садом, а мужчина в это время наготове, вдруг враги нападут на деревню или караван и надо будет обороняться.
– Ясно. А сейчас на нас кто должен напасть?
На это Шанти лишь пожал плечами и многозначительно произнёс:
– Только богам ведомо, что может случиться в следующий миг.
Ну да, а что я хотела услышать от сарпальского мужчины, пусть даже и с половиной тромской крови?
Я даже была готова обидеться на Шанти за его ретроградность, если бы не видела каждый день, что он постоянно чем-то занят и в шатре с чашкой чая не отлёживается. То он варит обед и ужин псу, то чистит посуду, то подшивает что-то, то строгает колышки для привязи верблюдов, то пытается навязать свою помощь Иризи в знак примирения, а когда не получается, идёт помогать старой сгорбившейся жене гончара таскать мешки с навозом.
Последнее меня особенно умиляло. А ведь во всём караване я больше не видела мужчин, кто готов был помочь маленьким слабым женщинам. Разве что молодые холостые парни молодым незамужним девушкам, но это совсем другая история.
Шанти же часами ходил за старушкой и всякий раз, когда она натыкала на палку верблюжий кизяк, он открывал мешок, куда она и складывала свою добычу. Попутно они всё время о чём-то болтали, Шанти с неподдельным вниманием слушал старушечьи истории, а я смотрела на них и думала: может в этой старушке Шанти видит свою несчастную одинокую мать? Сейчас она далеко, и с ней нет никого рядом, потому Шанти чувствует свою вину и пытается подарить сыновью любовь хоть кому-то, кто отдалённо напоминает ему мать.