– Сиди рядом со скотом, лишайная. И даже не думай браться руками за товар. Ты его испортишь. И проклянёшь. И кто тогда будет покупать у меня дыни? Я же разорюсь. Из-за тебя. Так что сиди там и не двигайся. И собаку белоглазую попридержи, а то мало ли какая и от неё будет беда.
Вот так нам с Гро и пришлось ютиться рядом с лошадьми, пока Стиан ходил между рядами и пополнял наши запасы.
– Что, полукровка, – доносились до моих ушей насмешливые реплики лавочников, – ни один приличный человек не захотел отдавать за тебя свою дочь, так тебе пришлось искать жену среди лишайных? Ну, ты и плут. Сам себя обхитрил, небось там под тряпкой уродина редкостная сидит, вся обожжённая, со струпьями вместо кожи. Ты же, небось, без молитвы богам и ночи пережить рядом с ней не можешь. Просишь у них сил, чтоб со страху не помереть и до утра дожить с женой-то такой.
Тут по торговому ряду прокатился заливистый смех. Кажется, всем здесь доставляло удовольствие лишний раз унизить сына тромца и напомнить ему о его полной никчёмности в очищенном от иноземцев старосарпальском обществе.
– А ты не завидуй, – ответил остряку Стиан, – Это сестра моя единокровная от отца моего, гуляки. Так что раз тебе мысли о ночи с лишайной покоя не дают, можешь свататься к ней, я не против.
Тут снова разразился хохот, но уже над говорливым лавочником, а тот только чертыхнулся и сунул Стиану купленный им кулёк с мукой, лишь бы он поскорее убрался со своими предложениями подальше от его лавки.
Стиан с довольным видом направился в нашу с Гро сторону, а мне что-то вдруг стало не по себе. Он ведь это просто для острастки лавочника сказал ему, что готов отдать меня первому встречному? А почему от этих слов страшно мне, а не наглому торговцу?
– Ну что, пойдём в мясной ряд? – беззаботно сказал он мне.
– По-дём, – буркнула я, стараясь изобразить дефект речи, чтобы все вокруг думали, будто у меня из-за болезни и испепеляющего солнечного света полчелюсти отвалилось, и смотреть на меня без покрывала в ночи чревато сердечным приступом, не меньше.
Взяв поводья в руки мы пошли вперёд, то и дело встречая на пути крикливых коробейников, которые, однако, при виде меня тут же замолкали и старались прижаться к торговым рядам, лишь бы не приблизиться ко мне ненароком. Нет, всё-таки жёлтое покрывало и проклятие лишайных – удобная вещь. С такой легендой мне в этой сатрапии всё нипочём.
Мы приблизились к мясному ряду, а там к моему удивлению не было ни нарубленных окороков, ни филе, ни вырезки с салом. Здесь вообще не было прилавков и мясников с окровавленными фартуками и ножами – только клетки с живыми курами, утками, индюками, и загоны, где живой хряк роет рылом землю, корова чешет рога о балку, а бараны и козы равнодушно жуют сено в своём вольере.
Так, всё понятно, мясо на жаре быстро портится, поэтому его предпочитают покупать живьём. А красавцев-коней и голосистых кенаров в клетках тем более – они нужны людям для совсем других целей.
Стиан остановился у клеток с курами и принялся торговаться с владельцем птицы, а я последовала дальше, но мясной ряд вскоре кончился, и за ним я увидела просторную площадку и сидящих прямо на земле людей, что безучастно смотрели в пустоту.
Их смуглые, почти почерневшие от солнца лица за редким исключением не выражали ничего кроме смертельной усталости от этой жизни. Даже у баранов в загоне по соседству было больше осмысленности в глазах, чем у этих страдальцев.
Я пригляделась и заметила на шеях мужчин деревянные таблички. Что там было написано, я не имела ни малейшего понятия и потому обратилась к Стиану, когда он принялся привязывать к нашему грузу клетку с раскудахтавшимися птицами.
– Проч-тай.
Стиан немного подумал и сказал:
– Ты не хочешь этого знать, поверь.
– Проч-тай, – повторила я.
Стиан вздохнул и после непродолжительной паузы принялся показывать то на молодого мужчину, то на юношу, приговаривая.
– Должник, ест мало, не склонен к побегу, пятьсот дирхамов. А тот беспризорник, ловкий и расторопный, стоит четыреста дирхамов. А там сидит вор, он умеет писать и читать, покорный, за него просят тысячу дирхамов. И ещё клятвопреступник, выносливый, годится для тяжёлых работ, стоит девятьсот дирхамов.
У меня волосы встали дыбом от увиденного и услышанного. Так, значит, скотный рынок в этом городе плавно переходит в рынок невольников, где люди за свои проступки становятся живым товаром наряду со свиньями и коровами? Нет, это невозможно, недопустимо. А ведь здесь под открытым небом на самом солнцепёке в стороне от мужчин ютятся ещё и женщины.