Лошади фыркнули, уперлись копытами в гравий и остановились перед моим «щитом». Кучер телеги, здоровенный детина в овчинном тулупе, долго смотрел на карету. Потом на меня. Потом на особняк. Потом снова на меня.
— Мадам… — осторожно сказал он, не слезая с козел. — А мне бы к кухонному двору.
— Поздравляю, - дерзко заявила я, допивая чай.
— Так проезда нет, - прокашлялся детина, показывая на мою карету.
— Я заметила, - с усмешкой произнесла я.
— А как же мне?.. - в голосе детины была растерянность.
— Понятия не имею. Можете развернуться. Или перелезть через забор. Или скинуть все дрова на эту чудесную клумбу. Или молиться богам логистики.
“Кому-кому?” - прочитала я в глазах детины.
Так, не запоминай, дружочек. Это слово из другого мира. Тебе о нем знать не обязательно.
Он почесал затылок, глядя на меня как на сумасшедшую. Слуги на крыльце начали собираться кучкой, переглядываясь. Кто-то побежал внутрь докладывать.
Я сидела в карете с открытой дверцей, откинувшись на спинку, и смотрела прямо перед собой, сложив руки на коленях.
Через несколько минут двери распахнулись, и на крыльцо вышел дворецкий. Очень бледный. Очень прямой. Очень несчастный.
— Госпожа маркиза, — произнес он, и в его голосе звенело напряжение.
— Доброе утро, — ответила я приветливо, делая вид, что продолжаю чаепитие.
Он на секунду замялся. Видимо, не ожидал вежливости от женщины, ночующей в грязи.
— Не могли бы вы немного передвинуть карету? — спросил он сквозь зубы.
— А разве вы видите лошадей? И я не вижу. Поэтому нет! - ответила я, прикусывая чай остатками пирожков.
— Доставка дров… Кухни не смогут работать, если подводы не пройдут, - начал дворецкий.
— Очень рада за дрова. И за кухни, - улыбнулась я, мысленно потирая ручки.
Глава 14
— Мадам, это абсурдно. Его светлость… — прокашлялся дворецкий, пытаясь решить нерешаемую задачу.
— Меня вчера выставили из дома, где находится мой внук, — перебила я, и мой голос вдруг стал тихим, почти шипящим. — Это тоже было абсурдно!
Дворецкий сжал губы так, что они побелели.
— Я понимаю ваше горе, мадам. Мы все скорбим о нашей госпоже…
— Нет. Не понимаете, — отрезала я, чувствуя, как в тоне скользит что-то едкое. — Вы скорбите по расписанию. А я — нет.
Он опустил глаза. На крыльце кто-то из лакеев тихо, нервно хмыкнул. Дворецкий резко обернулся, и смешок мгновенно исчез, сменившись испугом.
— Я доложу его светлости, — бросил он и развернулся, скрывшись за тяжелой дверью.
— Как пожелаете, — сказала я ему в спину.
Он ушёл. Я осталась. Телега с дровами осталась. Карета осталась на месте.
Осада, наконец, начала приносить первые плоды. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела. Это была грязная, мелочная, изматывающая война на истощение, и я собиралась выиграть её.
И именно в этот момент из глубины дома донёсся звук.
Тихий. Далёкий. Приглушённый толстыми стенами и расстоянием.
Но я услышала его. Услышала не ушами, а кожей, кровью, костями.
Пронзительный детский плач.
Сердце сорвалось с места и ударилось о рёбра. Я резко повернула голову к окнам второго этажа.
Ребёнок. Мой внук.
Он плакал где-то там, за толстыми стенами, за плотными шторами, за приказами генерала, за всем этим мраморным, безжалостным холодом. Совсем рядом. И бесконечно далеко. Тонкий звук, похожий на писк раненого птенца, вонзился мне прямо в мозг.
Я поднялась так резко, что ударилась плечом о . Боль вспыхнула яркой вспышкой и тут же исчезла, вытесненная чистым, первобытным ужасом.
Я сделала шаг к дому. Потом ещё один. Гравий хрустел под ногами.
Плач стих.
Оборвался на полувздохе. Словно кто-то взял его на руки. Укачал. Прижал к широкой, холодной груди. Закрыл окно. И снова отнял у меня.
Я стояла посреди мокрой дороги, с холодной чашкой в руке, и смотрела на глухие, молчаливые окна. Ветер трепал мои грязные волосы, холодный дождь начинал моросить снова, но я не чувствовала ни холода, ни боли в спине.
Впервые за утро мне захотелось не кричать. Не ломиться в двери. Не угрожать.
Мне захотелось завыть. Выть на этот серый, равнодушный дом, на это небо, на этого человека, который забрал у меня всё, оставив лишь этот крошечный, жалкий кусочек боли.
Но я не завыла. Я стиснула зубы.
Я только крепче сжала чашку в руке. Так крепко, что пальцы побелели. А потом раздался тонкий, хрустальный звон, и ладонь обожгло.
Я опустила глаза. Тонкий фарфор треснул и развалился в моих пальцах, осколки впились в кожу, и по запястью потекла тонкая, горячая струйка крови, смешиваясь с остатками холодного чая.