Только сейчас я поймал себя на странной, опасной мысли.
Она ведь действительно любит моего сына.
Мальчика.
Если бы ей нужны были деньги, она давно отправилась бы к императору с жалобой на бесправие вдовы. Если бы власть — собрала бы всех своих родственников-аристократов и устроила скандал в свете. Если бы месть — кричала бы под окнами, требуя крови.
Но она просто ждала. Терпела. Страдала. Ради крошечного существа, которое даже не знало ее имени.
Я медленно перевел взгляд на портрет Лотессы, висевший над камином. Художник изобразил ее смеющейся, светлой, невесомой. Идеальной.
«Она была моей дочерью… Я ничего для нее не жалела…»
Голос маркизы эхом отдался в моей голове, накладываясь на воспоминания.
Я закрыл глаза.
Нет.
Не сейчас.
Не вспоминать.
Я слишком хорошо помнил последние месяцы жизни жены. Помнил, как она вздрагивала от звука почты. Помнил бледность, которая сводила ее щеки, когда она читала письма из родового поместья. Помнил страх в ее глазах — не перед болезнью, не перед смертью, а перед чем-то иным. Перед кем-то, кто жил в этих письмах.
Лотесса говорила мне о матери шепотом, словно произнося запретное заклинание. Она рассказывала о контроле, о критике, о том, как любовь матери душит, как корсет, затянутый слишком туго. Она говорила, что маркиза видит в ней не дочь, а проект. Инструмент для восстановления статуса семьи.
И все же...
Перед глазами снова возникла маркиза. Не та, что кричала в зале, искажая лицо маской ненависти. А та, что сидела сейчас внизу. Одинокая. Промокшая до нитки. Продрогшая, но не сломленная.
Ради ребенка.
Я шумно выдохнул, чувствуя, как внутри напрягается какая-то струна. Что-то в этой женщине не складывалось. Пазл не сходился. Образ тирана, который рисовала Лотесса, не совпадал с образом женщины, готовой гнить в холодной карете ради внука.
И мне это совершенно не нравилось.
Совершенно.
Потому что если она не монстр, то почему она еще не уехала? К чему такие жертвы?
И почему, черт возьми, я чувствовал, что эта война только начинается?
Глава 23
К полудню следующего дня пыль на подъездной дороге успела слежаться, пропитавшись запахом дождя, травы и моего собственного, въевшегося в одежду затхлого горя.
Возле дома генерала Моравиа образовалось настоящее столпотворение. Вернее, возле моей кареты, которая теперь была главной достопримечательностью фешенебельного района. Судя по количеству зевак, особняк постепенно переставал быть его частной собственностью и становился декорацией к моему личному театру абсурда.
Я сидела на жестком сиденье, держа на коленях раскрытый томик стихов, который мне привезли из дома, и делала вид, что читаю. На самом деле я не видела ни строчки. Я наблюдала.
За тем, как лакей в черных ливреях нервно дергает щекой, глядя на толпу. За тем, как кухарка соседнего дома уже в третий раз выносит мусор, явно надеясь услышать сплетню. За лицами аристократок, которые гуляли туда-сюда по улице и теперь останавливались, пряча улыбки за веерами.
И мне это нравилось. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы заглушить тошнотворное чувство собственной беспомощности. Я была костью в горле этого безупречного дома. Я была их проблемой.
Очередной экипаж, запряженный парой вороных, попытался свернуть к воротам. Кучер долго ругался, сплевывая на гравий. Потом развернулся, пытаясь объехать меня по узкой боковой дорожке, где колеса тут же увязли в размокшей после дождя клумбе. Ругательства стали громче и изощреннее.
Я мысленно пожелала ему удачи и перевернула страницу, хотя глаза смотрели в никуда.
И как раз вовремя, потому что звук, с которым к поместью приближался новый экипаж, невозможно было спутать ни с чем. Это был не стук обычных колес по булыжникам. Это был тяжелый, ритмичный, властный лязг, от которого дрожала земля.
На подъездную дорогу выехал роскошный, бронированный экипаж из черного дерева. На дверце, поблескивая на тусклом солнце, красовался герб Моравиа.
Я невольно выпрямилась, откладывая книгу.
О. Интересно.
Из дома тут же, нарушая все протоколы, выбежал дворецкий Грейвс. За ним, спотыкаясь, лакей. Началась тихая, но паническая суета. Значит, гость не просто важный! Он еще и член семьи.
Экипаж подъехал ближе. И, разумеется, остановился. Прямо перед моим «форпостом». Дальше ехать было просто некуда.
Я сделала вид, что совершенно ни при чём, и снова взялась за книгу. На голове у меня был шалаш, платье пропахло потом. Подол платья был полностью в грязи, но я продолжала делать вид, что я здесь просто отдыхаю.