— И какое условие? — прищурилась я, собирая остатки гордости в кулак.
Генерал неожиданно усмехнулся. Впервые за все время. Уголок его рта дрогнул, обнажив ровные, слишком острые зубы. И эта усмешка мне совершенно, катастрофически не понравилась. В ней было слишком много хищного терпения.
— Всего одно, — сказал он.
— Какое?
Он наклонился чуть ближе, и я снова почувствовала этот запах — дым, мороз и древнюю, пробуждающуюся силу.
— Вы будете соблюдать мои правила.
О. Вот теперь всё встало на свои места. Пазл сложился, и картинка получилась пугающей.
Война не закончилась. Она только что переместилась внутрь крепости. И теперь я входила в логово зверя по его собственному приглашению.
— Мне кажется, что мы тут немного лишние, — произнесла герцогиня, уводя мужа в карету. — Мы заедем как-нибудь в другой раз…
Их карета тронулась, покидая пределы особняка.
— За мной, мадам, — послышался голос дворецкого.
Генерал наклонился и что-то шепнул дворецкому. Тот вздохнул и кивнул. И, не обращая на меня никакого внимания, направился в сторону двери, опережая нас на десять шагов. Дверь за ним закрылась.
— Гостеприимненько, — хмыкнула я, осматриваясь по сторонам.
Я поднялась по ступеням, дворецкий открыл дверь, и я шагнула в дом, где мне совершенно не рады.
Я шла за дворецким по коридору так, словно меня вели на эшафот. С той лишь разницей, что на эшафот обычно идут с достоинством. Моё достоинство осталось на подъездной дороге. Вероятно, лежало сейчас в пыли, рядом с колесом, которое генерал Моравиа переставил одной рукой, даже не вспотев, вместе со всей моей блестящей осадой.
Глава 28
Дом изнутри оказался ещё хуже, чем снаружи. Нет, не в плане роскоши. С ней-то как раз всё было в порядке.
Он дышал. Тихо, тяжело, по-старому. Воздух здесь был другим. Он все еще сохранил запах прощания.
От стен тянуло холодком, несмотря на жар в каминах. Под ногами мягко пружинили роскошные ковры с вытертым ворсом — следы поколений, которые ходили здесь до меня. По стенам висели портреты в тяжёлых рамах. Мрачные лица в чёрном. Женщины в кружевах. Мужчины в мундирах с такими же серыми, как у Лагерта, глазами. Среди портретов я увидела старого генерала с супругой. Они смотрели на меня, а я на них.
Что ж, если кому-то стало неловко перед родственниками, это к лучшему.
— Сюда, мадам, — дворецкий Грейвс остановился перед массивной дубовой дверью с бронзовой ручкой в виде львиной морды.
Он толкнул её. Я вошла.
И замерла на пороге.
Проклятье.
Комната оказалась красивой. Не просто красивой — обманчиво, подлой, рассчитанной красотой.
Высокие окна с тяжёлыми портьерами цвета ночного неба выходили в сад, где чернели голые ветви деревьев. На полу лежал толстый, мягкий ковёр, в который хотелось провалиться босыми ногами. У стены — широкая кровать под балдахином из тёмно-синего бархата. В камине, сложённом из серого камня, уже потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени. На столике у окна ждала ваза с живыми, ещё не увядшими белыми розами.
Не роскошь напоказ. Не демонстрация власти.
Настоящий уют. Тот, который создают для дорогого гостя. Для того, чьё возвращение ждали.
И это раздражало меня сильнее, чем если бы генерал поселил меня в чулане с пауками. Потому что чулан — это честно. Чулан — это война. А эта комната была хитростью. Мягкой, тёплой, с ядом внутри, как те яблоки, которыми кормили предателей в старых балладах.
Я прижала к себе сборник стихов, мрачно осматривая комнату.
— Здесь какая-то ошибка, — произнесла я, не сходя с места. Голос прозвучал глухо, словно вата.
— Нет, мадам, — послышался голос позади меня.
— Меня должны были поселить в башне, — усмехнулась я.
— Простите? — переспросил дворецкий. — У нас нет башни…
— В сырой.
— Простите, но у нас нет сырой башни… — Грейвс был в замешательстве.
— Без окон, — мрачно выдохнула я, положив на столик свою книгу. Мимо зеркала я прошла, не глядя. Зачем портить себе настроение видом уставшей, лохматой тетки? Совершенно незачем. Поэтому зеркало подождет до лучших времен.
Грейвс моргнул.
— Желательно с крысами, — добавила я. — И с одним матрасом, набитым соломой, которая давно не менялась.
Дворецкий помолчал. Его безупречное лицо дрогнуло — едва заметно, в районе левого глаза.
— Его светлость не упоминал крыс, мадам.
Глава 29
Я тяжело вздохнула, чувствуя, как к вискам приливает тупая боль. Ну конечно. Даже нормально возмутиться не получается. Этот дом не даёт мне ни одной зацепки. Ни одной щели, за которую можно ухватиться гневом.