— Проверю.
Он протянул мне дорожный чайник, обернутый в грубое льняное полотенце. Я обхватила его пальцами. Тепло обожгло ладони, проникло под кожу, в кости. И вдруг, совершенно неожиданно, горло перехватило спазмом.
Не от горя. От того, что за последние сутки это было первое теплое и живое прикосновение.
Я чуть не заплакала от злости на себя. От дикой, животной усталости. Весь день я держалась на чистом адреналине и ненависти, а теперь обычный горячий чай едва не сломал меня.
— Молодец, Джонатан, — сказала я, отворачиваясь, чтобы он не увидел, как предательски дрогнули мои губы.
Он сделал вид, что не заметил. Умный, преданный старый пёс.
— Я ещё пирожков взял. С мясом и с капустой. Миссис Хиггинс сказала, что вы с утра ничего толком не ели, и если я привезу вас обратно голодной, она оторвет мне голову.
— Миссис Хиггинс слишком много знает, — прокашлялась я.
— Кухарки всегда слишком много знают, госпожа.
— Особенно, когда за ними ухаживает болтливый кучер, — усмехнулась я, намекнув ему на роман с миссис Хиггинс.
Я усмехнулась. Совсем чуть-чуть. Уголок рта дернулся, словно от боли. Я приняла корзину и заглянула внутрь. Пирожки, еще хранящие дух печи. Буханка черного хлеба. Головка сыра. Маленькая баночка брусничного варенья. Фляга с водой. Свёрнутые крахмальные салфетки. Пара тяжелых серебряных ложек и вилок.
Словно я собралась не брать в осаду дом генерала, а ехать на воскресный пикник в лес.
— Что ещё? — спросила я, не поднимая глаз.
— Подушка. Два шерстяных одеяла. Ваша теплая шаль. Вторая грелка. И… — он замялся, — маленький магический камень для тепла. Из старой гостиной. Он тусклый, искрит, но жар держит до рассвета.
— Хорошо, — обрадовалась я припасам.
— Госпожа…
Я подняла на него взгляд. Он стоял под мелким, противным дождем, держа в руках мокрую шляпу, и смотрел на меня так, будто ему физически хотелось сказать что-то разумное, но он уже заранее знал, что разумные слова сегодня разобьются о меня, как ваза о мрамор пола.
Глава 9
— Может, всё-таки домой? — тихо спросил он. — Хоть на пару часов. Выспитесь в кровати. Утром вернёмся. Карета всё равно стоит, проезд перегорожен. Никто её без лошадей не сдвинет, а с лошадьми они не рискнут. Потому что так не принято. Они же всё-таки благородные люди.
— Много чего не принято, — фыркнула я. — Не принято выбирать жизнь ребенка, отдавая взамен жизнь матери. Так что ни о каких приличиях в этом доме не слышали!
Я медленно перевела взгляд на огромный, мрачный силуэт особняка.
Окна второго этажа светились теплым, золотистым светом. Где-то там были сухие комнаты. Потрескивали камины. Пахло горячим ужином и лавандой. Там были мягкие постели.
И мой внук.
— Так что нет. Я остаюсь здесь. Ты можешь ехать домой, Джонатан, — зевнула я, глядя на кучера.
Джонатан тяжело вздохнул, и пар вырвался из его рта белым облаком.
— Я так и думал.
— Тогда зачем спрашивал? — спросила я с усталым раздражением.
— Для очистки совести, мэм, — опустил глаза Джонатан.
— Очистил? — насмешливо спросила я, понимая, что бросить вызов генералу — это чистое безумие.
— Нет.
— Привыкнешь, — прошептала я.
Он помолчал, переминаясь с ноги на ногу. Сапоги хлюпали по мокрому гравию.
— Что передать в доме и гостям, если приедут? — спросил он наконец. — Дворецкий интересуется, что говорить.
Я задумалась. На мгновение представила свои комнаты в городской резиденции. Пустые. Холодные. Зеркала, укрытые черной тканью. Столик у окна, где больше не будет лежать её письма с её округлым, торопливым почерком.
— Передай, что я занята осадой дома господина генерала.
Джонатан кашлянул, пряча улыбку в воротник.
— Занята осадой? Так и сказать миссис Хиггинс?
— Так и скажи, — произнесла я, грея руки о теплый магический камень.
Он кивнул.
— Мне приезжать утром? — спросил он.
— Да! Привезёшь завтрак. И горячий чай. Обязательно.
— Я понял, — вздохнул Джонатан, тоже посмотрев на окна чужого дома.
Он перенес вещи в мою карету, поставил медную грелку под мои замерзшие ноги, проверил магический камень. Тот, лежа на обивке сиденья, тускло загорелся янтарным, болезненным светом. Внутри экипажа сразу запахло горелой пылью, но постепенно стало на несколько градусов теплее.
Не уютно. Нет. Уют умер вчера вместе с моей дочерью, в той проклятой комнате, где пахло кровью и металлом. Но хотя бы не так сыро.
— Езжай, Джонатан.
— Да, госпожа. — Он помялся, глядя на мое лицо, освещенное мертвенным светом камня. — Держитесь.
Я отвернулась к окну, в темноту, где молчаливо стоял дом врага.