Когда Костя уходит, я иду к столу к журнальному столику у дивана, на котором лежит большой жёлтый конверт.
Документы на развод.
Они пришли сегодня утром, аккуратно сложенные в конверт с уведомлением. Последняя точка. Мне осталось только подписать и вызвать курьера.
Я открываю сумочку, чтобы достать шариковую ручку, когда смартфон на столе начинает глухо вибрировать. Номер не знаком, и это напрягает.
Я беру трубку, машинально отвечаю
— Да?
— Это Лилия Андреевна Агаева? Жена Агаева Романа Константиновича?
Мир на секунду теряет звук. В ушах шумит.
Я бывшая. Бывшая его жена. Уже почти, без десяти секунд.
— Кто это?
— Меня зовут Светлана, я медсестра. Мы два дня не можем до вас дозвониться. Роман Константинович попал в аварию. Срочно приезжайте в клинику на Ленина. Он в сознании, но состояние тяжёлое.
Пауза. Потом гудки.
Я хватаю куртку, мну в руке документы, словно они могут быть щитом.
Подписать сейчас?
Складываю конверт пополам и засовываю в сумочку, а потом вызываю такси. Поездка занимает двадцать минут. Двадцать мучительных минут, в которых все звуки сливаются в одно сплошное "что теперь?".
В холле больницы меня встречает врач. Мужчина лет пятидесяти с серьёзным взглядом. Он говорит чётко, без лишних слов.
— Агаев жив, в сознании, травма головы в результате ДТП. Его подрезали, и машина слетела с моста, но об этом подробнее расскажет полиция.
— А что по состоянию? — я всё еще не решаюсь сказать, что по сути, уже не имею отношения к этому человеку.
— Проведено обследование. У него сохранён интеллект, он вас узнает, но… — тут врач делает паузу, — он признан недееспособным. Возможно, речь восстановится частично, но по закону он уже не сможет самостоятельно принимать решения. Ему потребуется уход. Постоянный.
Я ничего не говорю. Только киваю.
Меня провожают в палату. Я вдыхаю воздух больницы — он тут другой, пропитанный совсем иным страхом, не такой, как в психиатрической клинике.
Роман лежит на кровати. Бледный, с повязкой на лбу. Один глаз чуть прикрыт, под вторым гематома. Он видит меня, и я замечаю, как в его взгляде вспыхивает паника. Он пытается заговорить. Мычит. Пальцы дергаются. Губы кривятся в жалкой попытке сложить слова.
Врач говорит, что я могу найти его в ординаторской и покидает палату, а я подхожу ближе.
Сажусь на край кровати. Беру его за руку.
Хрупкая. Не такая, как раньше.
Он больше не железный Роман. Больше не пугает меня, не прибивает к плинтусу одним только своим присутствием.
— Тссс, — шепчу. — Всё хорошо. Тебе обязательно помогут. Я знаю хорошее место. Там очень спокойно. Там заботятся.
Роман дергается. Пытается запротестовать. Но тело его не слушается. Только губы, едва заметно складываются в что-то напоминающее "нет".
В глазах — ужас.
Понимание.
Он знает, куда я его собираюсь отдать. Знает, сукин сын.
Ну а что, о нем ведь там действительно позаботятся.
А я прослежу.
Я улыбаюсь, чуть наклоняясь к нему.
— Ты ведь сам говорил, что это прекрасное место. Вот и вышло, Рома. Вот и вышло.
Он пытается вырвать руку, но слабо. Слишком слабо.
Я смотрю на него, и…. ничего. Ни жалости. Ни злости. Ни облегчения. Пустота, как ровная поверхность воды. Ни ряби, ни даже лёгкого колыхания.
Меня даже пугает это. Но совсем чуть-чуть.
Потому что впервые в жизни я чувствую, что сила — во мне.
А он? Он больше не страшный. Не главный. Не решающий.
И впервые я думаю — может, справедливость всё-таки существует?
50
Я возвращаюсь в свою квартиру и, впервые за долгое время, чувствую тишину как благословение, а не проклятие. Открываю окно, впуская прохладный воздух. Наливаю себе чаю — обжигающий, с медом и лимоном. В теле ощущается легкость. И хоть где-то глубоко внутри копошится ощущение, что я поступаю с Романом плохо, я стараюсь его не замечать.
Он собирался сгноить меня в психушке. Сделать из меня овощ.
С чего бы мне теперь печься о нем?
Нет уж, дорогой.
К тому же, в его состоянии действительно нужен профессиональный уход. Он уничтожил меня, а теперь должна стать его сиделкой?
Нет. И пусть кому-то это покажется жестоким, но я принимаю такое решение.
Я смотрю на мольберт в углу — картина всё еще не закончена. Зовет меня. Но решаю вернуться к ней позже.
Сажусь с кружкой на диван и на автомате открываю телефон. Лента соцсети переливается заголовками, как плохой сон.