- Так вы что ж, полагаете?...
- Тут и полагать нечего. В кадры поступил сигнал о твоей интимной связи с судмедэкспертом Катковой.
- Кроме меня, никого это не касается!
- А ты не горячись. Подружек, их ведь у кого нет? - Сутырин нетерпеливо скосился на часы, и блестящие его глазки-бусинки на мгновение зажглись предвкушающим огнем. - Только вот все должно быть тип-топ. Без лишних всплесков. Словом, Тальвинский, вопрос стоит так: либо отказываешься от Катковой, либо... даже я тебе помочь не смогу. А сказал, потому что лучше тебя на эту должность сегодня не вижу. Так что, если ты меня правильно понял, повторная аттестация станет твоим, будем говорить, бенефисом.
Полковник Сутырин числил себя в завзятых театралах.
То, что слух о его любовной связи с Валюхой, "запустил" по управе длинноязыкий Ханя, Андрей почти не сомневался. А потому, едва добравшись до райотдела, кинулся к нему, готовясь выплеснуть на болтливого дружка всю накопившуюся в нем ярость. Распахнул дверь. И - обомлел.
В дальнем углу кабинета, с занесенным ножом над кем-то невидимым застыл Ханя. Андрей рванулся было вперед. Но как только разглядел общую картину, успокоенный, остановился. На столе, на промасленных клочках газеты, возлежали исходящие соком три бревна палтуса. Вчера Ханя исхитрился уговорить прокурора прекратить дорожное дело. И сегодня у него был праздник души. Надо сказать, что милицейские следователи, при всей внешней грубоватости, были тонкими стилистами. Где-то даже эстетами. Неприличным, например, считалось слово "взятка". Его произносили сквозь зубы и только, если кто-то попадался на получении денег. Материальные же подношения, будь то тот же балык или какая-никакая мануфактура, общественным мнением не порицались и, напротив, именовались деликатно и возвышенно - "отблагодарение". При звуке шагов Ханя взметнул голову и, прежде чем Андрей успел хоть что-то сказать, воткнув нож, бросился к нему.
- Андрюха, что?!
И такое проступило в нем неподдельное участие, что обида схлынула с Андрея. - В целом нормально.
И тут же, не дав договорить, Ханя обхватил его, принялся вертеть, стучать радостно по плечам. Потом вытащил в коридор и поволок в сторону чекинского кабинета. Откликаясь на пронзительный Ханин голос, выскочил Чугунов и, побросав прямо на столе дела, увязался за ними. Так что к Чекину ввалилась буйная ватага, требовательно нависшая над невозмутимо печатающим шефом.
- Новое начальство п-привели, - доложился Чугунов.
Чекин продолжать печатать. Потом высоко поднял левую руку и резко бросил её на клавишу.
- Точка. Чего столпились? Или у нас не конец месяца?
- Так отметить бы. Валюха Каткова звонила, - искательно напомнил Чугунов. - П-приглашают.
- Ну, Александрыч? - Ханя искушающе нагнулся к шефу. - Вино, бабы. Нонка пренепременно будет.
О слабости Чекина знало всё отделение.
Освободив каретку, Чекин вложил новую закладку.
- Александрыч, такой день, - всё ещё надеялся Вадим.
- М-да, - согласился Чекин. - День точно особый: конец месяца. Всем по боевым расчетам!
Дождался, пока шумно вытеснятся разочарованные следователи. Пригляделся к удрученному Андрею.
- Всё знаю.
- Сутырин напрямую сказал, что из-за Валюхи. Дал понять, чтоб выбирал.
- И что выбрал?
- Да не во мне дело. Просто думаю вот, сколько можно ей жизнь портить. А ты что скажешь?
- Тебе жить, - Чекин, потеряв к разговору интерес, намекающе провернул каретку. - Эу, ты чего там обнаружил? - Что за хреновина? - разговаривая, Андрей механически перебирал сложенные на углу тоненькие папочки с выведенными на обложках номерами и фамилиями. Одна из них и привлекла его внимание.
- Сам не видишь? - удивился вопросу Чекин. - Свежие уголовные дела.
- Свежие, говоришь? - Андрей непонятно для Чекина хмыкнул. - По обвинению гражданки Садовой, да еще в чем?!
- Знаком?
- Более чем. Даже в свое время приволочиться пытался. Но - такая гордячка! Вот уж не подумал бы. Да, хитра жизнь! Экие коленца забрасывает...
- От Мороза информация есть?
- Пока никакой. Что-то в самом деле задерживается, - озадаченно припомнил Тальвинский.
9.
Прошло полчаса, час. Давно покинули кабинет расшалившиеся студенты, а из тесной фотолаборатории по-прежнему не доносилось ни звука. Будто там и вовсе никого не было. Только еще через полчаса раздался скрип внутреннего засова, и все трое, усталые, распаренные, выбрались на волю. Особенно скверно выглядел полнотелый Тариэл: пот сквозь промокший носовой платок струйками стекал прямо под распахнутый ворот влажной рубахи, кустарники волос на хрипящей груди вздымались и опускались.
- Сергей Васильевич! Николай Петрович! - умоляюще прошептал он. - Но я прошу...
- Будешь хорошим мальчиком, все будет тип-топ, - безразлично пообещал Лисицкий, обмахивавшийся двумя мелко исписанными листами бумаги. Он открыл сейф и под безысходным взглядом южанина небрежно забросил их в прожорливое металлическое нутро.
Мороз без труда сообразил, что это было, - подписка о согласии на негласное сотрудничество. Тариэл в свою очередь увидел, что человек, не допущенный к разговору, все понял. И такой всеобъемлющий, неконтролируемый страх утвердился в лице его и в съежившейся обреченно фигуре, что даже Рябоконь счел необходимым успокоить:
- Не дергайся, здесь чужих нет. Сказано - как заперто. Но и ты гляди, курва. Попробуешь натянуть - двурушничества не прощу.
Не постращать для острастки Рябоконь попросту не мог.
Униженно покивав, согбенный человек с гордым именем Тариэл, пятясь, вытеснился на свободу.
- Как там Тальвинскому звонить? - полюбопытствовал Лисицкий и, не дожидаясь ответа, набрал номер.
- Это тот самый знаменитый следопут Тальвинский? Здорово, земеля. Твой друг старина Лисицкий оченно тебя беспокоит. Попахали мы тут на тебя с Серегой, как два подержанных бобика... Да. Нашли и даже "развалили". Но - не знаю, обрадую ли? Нацменов этих "крышуют". Появился такой кооперативчик с развеселым названием - "Пан спортсмен". В основном из бывших боксеров. Вот по их поручению Тариэл и торговал. Они ему и товар передавали. А вот от кого они сами берут, это он не в курсе. Не тот уровень. Единственная слабенькая зацепка - по обрывкам разговоров он понял, что с этим как-то завязана старший товаровед Горпромторга Садовая. Слышал про такую?
- Еще бы! Вот уж подлинно - тесна земля, - прогремел ликующий голос Тальвинского.
- Особенно-то губы не раскатывай. Сам с ней не знаком, но, по мнению моего доверенного человечка, Слободян ее использует вслепую. Знает, что не болтлива. И еще, когда будешь ее допрашивать, поимей в виду: на Тариэла не ссылаться. Дорог мне теперь нежный, трогательный этот южный человек. Ну, ты понял... Мороз? Здесь... Даю. Словом, мы свое дело сделали. Если что еще понадобится, пишите письма в голубых конвертах! Не прими как намек.
Он протянул трубку Морозу.
- Слушаю, Андрей Иванович!
- Виталик! Завтра с утра двигай в Горпромторг и - живую ли мертвую - волоки ко мне эту Садовую.
- Понял! - возбужденный голос Тальвинского предвещал удачу.
- Хотя лучше живую. Мертвую из нее мы здесь сделаем. Только поимей в виду: баба с большим гонором. Меня на дух не переносит. Так что, если будет упираться, хватай через плечо и - волоки. Довольно хохотнув, Тальвинский отключился.
10.
Рабочий день закончился.
Распрощавшись с радушным Лисицким и кивнув буркнувшему что-то в ответ Рябоконю, Мороз направился в гости к сестренке, с которой после возвращения еще не виделся. Вернувшись, он узнал от смешавшейся матери, что, не ужившись с отчимом, сестра, натура, как и сам Виталик, независимая, ушла из дома и теперь жила в общежитии квартирного типа - от химического комбината, где после окончания политехнического института работала сменным инженером.