Парижане ждали конца оккупации со дня на день, но, вместо освобождения, город, словно полчища серых крыс, наводнили войска вермахта, участились облавы, аресты. Соня, по совету Оноре, затаилась, старалась не выходить из дома дальше соседней булочной.
Оноре… Он играл такую важную роль в ее нынешней жизни. Их отношения нельзя было назвать дружбой, поскольку дружба предполагает открытость, сердечность, а ничего этого не было, Соня даже не знала, где и с кем он живет. И уж тем более это не было какими-то любовными взаимоотношениями. Соратники — вот правильное слово. Как важно в бою чувствовать рядом плечо товарища, важно быть уверенной, что твою спину прикроют! В отношении Оноре и Марии у Софьи такая уверенность была.
Теперь они вместе с мсье Морелем арендовали небольшую лавочку возле блошиного рынка. Всего-то там помещались самодельный стеллаж, столик, да две табуретки. Витриной служили распахнутые двери с прикрученными к ним крючками, на которых они развешивали свой товар. Однако, эта лавочка позволяла укрыться от непогоды, а главное удобство — больше не приходилось ежедневно таскать с собой зонт, складной стул и тяжелые сумки с нераспроданными вещами.
Шли дни, лето подходило к концу, уж середина августа, а в городе все оставалось по-прежнему. Необходимость заработать выгнала Софью из дома. Пока дошла до своей лавочки, ее дважды остановил патруль, проверяли документы, обыскивали сумку с картинами и шляпками. Мимо проехала колонна машин с солдатами. Издалека Соня увидела, что двери лавки закрыты. Это было странно. Обычно мсье Морель с утра уже был на месте. Она открыла двери, стала развешивать товар и не сразу заметила, как подошла Мария. Делая вид, что заинтересовалась шляпкой, девушка произнесла едва слышной скороговоркой:
— Уходите домой. Будет штурм города. Наши готовят восстание. Ждите сигнала, возможно, и ваша помощь понадобится.
Вернув шляпку на место, сказала громко, с сожалением:
— Я бы купила, но дороговато просите, мадам.
Выждав полчаса, Соня закрыла лавочку и поспешила домой. На хлеб она себе все-таки успела заработать, благо, карточки еще были.
Ночью ее разбудила гроза. Громыхнуло довольно сильно. Прислушалась, однако шума дождя не услышала, вместо него раздались ружейные выстрелы, затем автоматная очередь. И снова грохот. На этот раз Софья поняла, что это не гром, а орудийный залп. Началось. В волнении опустилась на колени перед иконой Казанской Божьей Матери. Вспомнив слова Марии, перенесла свою постель на диванчик в кухню, поближе к черному ходу. И не зря! Вскоре услышала знакомое царапанье по двери. На пороге стоял парнишка лет пятнадцати.
— Мадам, я за вами. Собирайтесь. Захватите аптечку. И простыни, какие не жалко.
Сколько раз за эти годы Софья провожала беглецов в ночь, но впервые шла этим маршрутом сама. Парнишка вел ее быстро, дворами, прячась от луны в тени стен и подворотен. Один двор, другой, третий… Скоро Соня уже совершенно не ориентировалась, где они находятся. Шли довольно долго. Стрельба раздавалась то справа, то слева. Наконец спустились в какой-то подвал. Соня огляделась. Похоже на склад. Вдоль стен на поддонах для товара лежали раненые. Некоторые сидели прямо на полу, прислонившись к стене. В центре, у стола, в свете автомобильной фары склонились двое: уже знакомый Софье врач и… Мария. На ней забрызганный кровью фартук, волосы тщательно убраны под косынку.
Провожатый Софьи тем временем исчез, видимо, счел свою миссию выполненной. Соня в растерянности огляделась. В этот момент двое мужчин внесли раненого.
— Принимай, голубушка, колено прострелили.
Толкаясь, пристроили пострадавшего на свободное местечко. Софья присела рядом. Вспомнив, как это делал врач с Алексом, она разрезала штанину. Развороченное колено представляло собой ужасное зрелище. К горлу подкатила тошнота.
— Сейчас, сейчас, миленький. Потерпи, ничего страшного. Сейчас обработаю и перевяжу, — успокаивала Софья то ли раненого, то ли себя.
Огляделась, нашла таз, мужчина, доставивший раненого, принес чайник с кипятком. Подавив в себе панику, Соня принялась промывать рану.
— Жгут наложи, — подсказал кто-то рядом.
— Да. Сейчас.
Раненые продолжали поступать. Надеяться было не на кого, и Софья действовала, как умела, интуитивно, как действует мать, когда поранился ребенок. Промывала раны, перевязывала, накладывала жгуты, успокаивала. Страх перед кровью забылся, слишком много ее было перед глазами.