— Да. А в Праге, я вижу, немало наших соотечественников.
— Не так уж много. Вы давно в Праге?
— Часа три. Сегодня приехала.
Соня с сожалением посмотрела на затоптанные в снег остатки трделника и разлившийся пунш. Женщина заметила ее взгляд, подобрала пустую кружку.
— Вы из-за нас остались без ужина? Разрешите вас угостить? — и, не дожидаясь ответа смущенной собеседницы, устремилась к киоску пекаря.
Вскоре они втроем сидели на лавочке и хрустели выпечкой.
— Меня Глафирой зовут, и я из Петербурга. Больше семи лет, как оттуда уехала, очень скучаю по родине.
— Неужели? Я тоже из Петербурга. Не так давно, но тоже очень скучаю. По тому, по прежнему Петербургу, каким он был до войны…
— Я на Гороховой жила, а вы?
— На Мойке. Дом Осинцевых.
— Так это же рядом! Я помню этот особняк! Там еще кружевной чугунный козырек над парадным… Тесен мир… Софья, вы где остановились в Праге?
— Пока нигде, даже не представляю, где буду ночевать…
— Так, решено, идем к нам, в тепле и поговорим, а то Кристинка совсем замерзла, да и мы тоже. Тут совсем близко, на соседней улице.
У Сони от усталости и голода кружилась голова, поэтому она с благодарностью приняла приглашение новой знакомой, и через четверть часа они вошли в небольшую уютную квартирку на третьем этаже старинного здания, словно сошедшего со страниц сказок Андерсена.
Глава 11. Глаша
— Ну, вот мы и дома, проходите, пожалуйста, — Глафира распахнула перед гостьей дверь. — У нас, конечно, не особняк, живем как можем.
Соня очутилась в тесной прихожей. Сняв пальто, она вынуждена была снять и шляпку. Увидев при свете ее избитое, превратившееся в сплошной синяк лицо, Глафира ойкнула и зажала рот ладонью.
— Кто это вас так?!
— Муж… Теперь, надеюсь, бывший.
— Ух, паразит! — с сердцем промолвила Глаша, и погрозила маленьким, но крепким кулачком. — Ну, ничего, у меня свинцовая вода в аптечке есть, залечим ваши синяки. Да вы проходите, проходите в комнаты.
Из прихожей Соня попала сразу в кухню. По сути, это был небольшой коридор, по одну стену которого стоял резной дубовый буфет, а вдоль другой теснились железная раковина, рабочий стол и плита.
За коридором-кухней была гостиная, она же столовая. Слева от входа находился еще теплый камин, перед ним кресло-качалка с брошенной маленькой хозяйкой куклой. В углу за креслом пушилась рождественская елка, увешанная стеклянными шарами, конфетами в ярких обертках, оранжевыми солнышками мандаринов. Слева перед диваном стоял обеденный стол и три стула с гнутыми спинками. Уютно светился стильный торшер в виде поникшего цветка. Прямо, за открытой дверью, виднелась спальня с небрежно брошенным на угол кровати фланелевым халатом. Видимо, изначально это была одна большая комната, позже разделенная перегородкой на гостиную и спальню. Еще одна дверь, напротив первой, вела в детскую. Вот и все хоромы. Обстановка небогатая, но подобранная с любовью и вкусом. Везде царил уютный беспорядок, присущий домам, в которых живет маленький ребенок: по ковру рассыпаны яркие кубики, на стуле забыт детский лифчик с резинками для чулочков, на диване брошена открытая книжка.
— Извините, у нас не прибрано, гостей не ждали, — хозяйка торопливо собрала раскиданные вещи. — Вы пока располагайтесь, а я сейчас затоплю камин и соберу ужин.
— Глаша, я давно уже не барыня, могу помочь по хозяйству, — сказала Соня. — Давайте я затоплю камин.
Кристина, поначалу испуганно прятавшаяся за юбкой матери, постепенно осмелела, принесла и положила на колени гостьи мячик и плюшевого зайца, потом подумала и забрала зайца обратно, унесла его в детскую и вернулась с книжкой, сунула в руки новой знакомой: «Читай!». Книжка была на чешском языке, поэтому Соне пришлось самой сочинять историю, глядя на яркие картинки.
Гостеприимная хозяйка быстро собрала ужин, к рыбному пирогу и картофельному салату поставила на стол бутылочку моравского вина. После пары рюмочек женщины разоткровенничались и перешли на «ты». Сытый, наигравшийся за день ребенок уснул, прильнув к материнскому плечу. Глаша унесла дочку в детскую и вернулась к гостье.
У обеих было такое чувство, словно они знают друг друга много лет, просто давно не виделись. Софья разоткровенничалась и рассказала новой знакомой обо всем, что с ней приключилось, все без утайки. Глаша слушала не перебивая, и ее темно-карие глаза, обрамленные пушистыми ресницами, постепенно наполнялись влагой. У Сони тоже скатилась по щеке одна слезинка, затем вторая проложила дорожку, и вот уже хлынул целый поток слез. Она давным-давно не плакала, держала все в себе, а сейчас, встретив сочувствие и понимание, разрыдалась. И как весенний ливень смывает пыль и грязь, накопившиеся за зиму, так и эти слезы вымыли из ее души боль, унижение, растерянность и обиду. Словно перевернулась страница, закрыв пережитое и открыв новый, чистый лист.