Гаратафас не отвечает, пропустив его намеки мимо ушей. У него одно желание – немного отдохнуть. Шосроэ провожает его в покои, где он застает Николь с нервно блуждающими глазами. Похоже, что он совершенно извелся.
– Где ты пропадал? Я тут вконец запутался! Я уж думал, что останусь совсем один в этой непонятной стране. Если бы ты только знал! Я должен рассказать тебе массу вещей…
– А я тебе ни одной! Оставь меня в покое! Я умираю от усталости.
– Нет! Ты должен узнать, что у меня этим утром произошло с Хасаном!
– Как это, с Хасаном? И ты туда же?
Гаратафас устало смеется. Если бы он только знал, этот бедный Николь… Какие могут быть забавы у этих двоих, если они оба ни на что не годятся?
Николь уязвлен.
– Что ты хочешь сказать этим «и ты туда же»?
– Ничего, я все расскажу тебе позже. Так, что у вас приключилось с этим красавчиком королем? – спрашивает Гаратафас с иронической улыбкой.
«Устал сверх всякой меры! – думает он про себя. – Но об этом Хасане, который держит меня за картонного болванчика, я должен знать все».
– Ну так вот, ты помнишь эту медаль на рынке?
– Нет…
– Да вспомни же, эта медаль выпала из штанины Содимо.
– Нет, я ничего такого не видел. Но что за важность…
– О, тебе следовало на нее посмотреть, это вещь необыкновенная. Увы, она уже не при мне, потому что Хасан ее у меня потребовал… ну, скажем… странным образом.
Заметно волнуясь, Николь рассказывает, что когда он спал и во сне высасывал сок из винограда, выросшего среди заалтарных украшений во фламандской капелле, он проснулся оттого, что чья-то рука обшаривала его тело. Это был Хасан. Его зрачки засверкали от радости, как только он отыскал в складках одежды Николь эту медаль.
– О, я был уверен, что она у тебя, я видел, как ты подобрал ее на базаре. Мне эта вещь показалась очень красивой. Если она мне понравится, я оставлю ее себе!
Певчий тупо смотрел на него. Он не осмеливался потребовать медаль назад. Разглядев ее очень внимательно, Хасан неожиданно залился слезами.
– Ты можешь вообразить себе такое, Гаратафас? Король Алжира обшаривает мои карманы, а потом бросается ко мне и падает в мои объятия, испуская жалобные стоны!
– Знаешь ли ты, что здесь написано? – заикаясь, спросил Хасан.
Николь об этом ничего не знал, тем более что в данный момент медаль была зажата в мокрой руке Хасана.
– Здесь написано Al Jezeera! – прорыдал он.
Николь взял у него медаль и, в свою очередь, внимательно рассмотрев ее, подумал, что Хасан заговаривается. Это была надпись Là gésiras, которую вырезал Содимо. Однако Хасан настаивал.
– Нет, ты взгляни на эти буквы-завитки! Но какой же я дурак, ведь ты христианин, и откуда тебе знать арабское письмо. Смотри справа налево на эти великолепные буквы. Они образуют слова Al Jezeera. А знаешь ли ты, что они значат? – приставал он к певчему, и новые слезы наворачивались ему на глаза.
Это Al Jezeera, приводившее его в такое состояние, обозначало «Остров». Так называли арабы только обширную и неприступную Сардинию, которая была родиной Хасана. Он был малолетним пастушком и бродил со своими козами по горным склонам, когда сорок лет назад на побережье появился со своими корсарами Барбаросса. В ту пору это имя, на всех наводившее ужас, носили два брата – старший Арудж, с огромной рыжей бородой, и младший Хайраддин, по прозвищу «защитник веры». Эти берберские разбойники, явившиеся для того, чтобы грабить, громить и жечь, не оставили камня на камне от деревушки Даниэля – так звали Хасана, который родился на этой христианской земле. Арудж отличался крайней жестокостью, Хайраддин в такой же степени был рассудителен. Поскольку родители мальчика не представляли для них никакой ценности – ни выкупа за них получить, ни выгодно продать их на невольничьем рынке было невозможно, – они были задушены на глазах у ребенка. Маленький сард вопил на них как дьявол, его свирепые глаза метали сверкающие голубые молнии – наследие норманского предка. Семилетний мальчишка грозился прикончить обоих братьев, с невероятной живостью схватившись за свою рогатку. Арудж уже был готов перерезать ему горло, когда Хайраддин его остановил. Характер мальчика подкупал его. Он был более внимателен, чем его старший брат, к людям с отвагой в сердце, а этому малышу на роду было написано стать корсаром. Но Арудж стоял на том, чтобы не оставлять живых свидетелей этого мелкого грабежа.
– Мы уничтожили его родителей. Он будет вечно питать к нам ненависть, какую и мы храним по отношению к христианским корсарам, отнявшим у нас отца. Или ты уже забыл о нашем старике, брат? Злопамятность – очень опасное чувство, оно долго гложет сердце, пока не возродится для мести, стократ усиленное.
И все же Хайраддин хотел сохранить жизнь Даниэлю, несмотря на еще один довод Аруджа против этого: пользы от мальчишки никакой, а на их судах, где пищи и так часто не хватает, он будет лишним ртом. Наконец, они пришли к соглашению. Не знающий жалости Арудж уступил брату жизнь Даниэля, но при одном условии. Чтобы не опасаться ненависти, которая может вспыхнуть в нем с неожиданной силой, есть только один способ раз и навсегда смягчить его натуру – оскопить его! Это условие возмутило Хайраддина. Нечто неведомое уже с силой привязывало его к мальчугану. Он и сам в таком же возрасте познакомился с морскими разбойниками. Он узнавал себя в Даниэле и, в конечном счете, предпочел скорее видеть его неполноценным, но живым, чем мертвым. И тогда он согласился на эту жестокость.
– Поступай, как велит тебе Аллах, мой брат.
Пока отдыхал экипаж их корабля, они втроем отправились на несколько дней в горы. Когда они добрались до одинокой овчарни, Хайраддин дал ребенку выпить вина, в которое он добавил опиум, потом посадил его в корыто с теплой водой и примесью крови и молока овец. Как только его член и мышцы яичек приобрели достаточную эластичность, он поднял его из корыта. Затем он завязал у него на шее платок, чтобы постепенно зажать яремную вену и остановить ему дыхание. Даниэль потерял сознание. В ту же минуту Арудж, вооружившись крепкой ниткой, предварительно смазанной жиром для лучшего вхождения в плоть, срезал его мужские органы. Хайраддин тщательно прижег рану, а затем она была присыпана заживляющим порошком из смеси мака с валерианой, секретом которого владели арабы. В обмен на согласие совершить эту мерзость Хайраддин потребовал от Аруджа сохранить в тайне их общее преступление.
Слушая этот рассказ, Николь тоже заплакал. Хасан так живо изобразил все то, что из его собственной памяти стер напиток дамы Лаодамии. И от этого ему стало так же больно, как некогда при пробуждении. Он страдал и за Хасана, и за себя. И не смог помешать себе пересказать историю, в которой объектом подобной операции был он сам. И тогда их обоих, подвергшихся оскоплению вследствие жестокого каприза могущественных персон, объединило взаимное сострадание, в сущности совершенно естественное и неизбежное.
Они дошли до того, что, не переставая заливаться слезами, показали друг другу свои шрамы.
У христианина – полное отсутствие мошонки и член ребенка. У бейлербея – ничего на поверхности, кроме бугорка с изуродованным протоком. Николь терпел мучительную боль в продолжение пятнадцати дней, а Даниэль – лишь нескольких, потому что Хайраддин в изобилии пичкал его сильнодействующим джемом из гашиша. Он также утратил всякое воспоминание о том, что сделали с ним оба брата.
Гомбер распухал до тех пор, пока не превратился в теперешнее жирное создание. Даниэль совсем не толстел, напротив, он стал настолько привлекателен, что Хайраддин, выбирая ему арабское имя, решил назвать его Хасаном, что значит Прекрасный. Но как ироничен язык: невольный дар Содимо только что превратил – на медали – гробницу в остров, а слово hassan в субстантивированной форме по-арабски значит «конь». Ребенок вырос на попечении Хайраддина, чьи советники быстро согласились признать за ним все достоинства этого животного. «Кроме мужской силы», вздыхал про себя его приемный отец.