В ответ на заявление лечащего врача главврач отделения доктор медицинских наук N замялся, и вынужден был признаться, что бывший корреспондент газеты "Известия" и "невозвращенец" Георгий Иванович Орлов, известный в определенных кругах по кличке Дон Аурелио, в настоящее время содержится в следственном изоляторе Лефортово, как особо опасный преступник, разыскиваемый Интерполом. В этой связи, — заметил доктор N, — пациента Павлова, возможно, придется считать потерпевшим со всеми вытекающими из этого факта последствиями.
Определившись в причине болезни, врачи пришли к единому мнению о том, что "подобное следует лечить подобным", то есть тем же гипнозом, и для этого пригласить в институт доцента кафедры психиатрии и нервных болезней 1-го государственного медицинского института тов. Цибикова Юрия Николаевича.
В тот же день палата N113 опустела. Вагиз Куралбеков и Евгений Сапрыкин написали и подали на имя главврача отделения доктора медицинских наук N официальные заявления, в которых они признавались в том, что из-за страха наказания за совершенные ими преступления симулировали расстройство рассудка. Врачи института судебно-медицинской экспертизы имени Сербского в этом также не сомневались, и со спокойной совестью отправили их туда, откуда они прибыли, то есть на нары, в Бутырскую тюрьму. Оттуда их разными этапами направили: одного в Душанбе, второго — в Ленинград.
Поскольку Ленинград от столицы ближе, чем Душанбе, подследственный Сапрыкин, которому грозило 13 лет колонии строго режима, отправился на свою Голгофу первым. Прощаясь со своим другом по несчастью, он глубокомысленно заметил:
— Основной недостаток всех существующих гносеологических концепций заключается в том, что в них оказываются противопоставленными мыслящий субъект и немыслящая среда; или немыслящая материя и сверхмыслящий абсолют. И то, и другое противостоят человеку, как единственной достоверной разумной жизненной субстанции. Дон Аурелио открыл мне глаза. Я узрел в себе множество самостийных "я" и собрал вместе для будущей жизни на какой-нибудь очередной космической помойке.
Вагиз Куралбеков, которому грозили те же 13 лет, а то и "вышка", ответил на его эскападу стихами Бальмонта:
"Огнепоклонником судьба мне быть велела,
Мечте молитвенной ни в чем преграды нет,
Единым пламенем горят душа и тело,
Глядим в бездонность мы в узорностях предела,
На вечный праздник снов зовет безбрежный свет".
III
— Деда, тятенька, очнись! — вывел Деметриса из состояния сонного оцепенения голос правнука Авесалома. Было так необычно ощущать, что тебе уже 130 лет, хотя и не двести, как утверждают некоторые завистники, и будит тебя не сын и не внук, а правнук, которому недавно исполнилось 12 лет.
Просыпаться и впрямь не хотелось. Провалившись во сне в уже набившую оскомину речную долину с крутыми склонами, окутанную промозглым туманом, он по привычке занял очередь в хвосте колонны уныло бредущих вдоль берега Леты на Страшный суд человеческих душ. Мрачный паромщик Харон уже переправил их всех по ту сторону жизни и смерти, и им предстояло вскоре предстать перед Создателем неба и земли во всем убожестве своих рубцов и гноящихся ран, которые выжгла на их бестелесном образе вечного бытия безжалостная Совесть.
Он заставил себя проснуться, и по приятной подтянутости старческих мышц сразу определил, что препарат "Тысяча и одна ночь" произвел нужный тонизирующий эффект, и он сегодня может спокойно, без одышки, пройти 3–4 километра пути, а может и больше.
— Сколько времени, сынок, — спросил он у правнука.
— Уж полдень близится, а ты все спишь. Тетенька Урсула недавно ушла с воинами на северную часть острова. Говорят, что там появились какие-то чужие люди. Тетеньки Дарья и Ефросинья волнуются: вдруг ты помер, а сами проверить боятся, вот, значит, меня и послали, — объяснил Авесалом причину, по которой он его разбудил.
Деметрис про себя, конечно, посмеялся, и попросил правнука, чтобы он сообщил Дарье и Ефросинье о том, что он уже умер, и, вот-вот, спустится вниз, чтобы проверить на вкус, запах и цвет, приготовленный ими обед. Авесалом побежал выполнять его приказ, а Деметрис, не торопясь, стал готовиться к выходу, прислушиваясь к доносившимся со двора голосам дочерей. Дочери разговаривали спокойно, и это означало, что у Авесалома с чувством юмора дело обстоит неважно.