Эля открыла рот, чтобы возразить, но бабушка уже развернулась и скрылась внутри, оставив дверь приоткрытой. Приглашение, больше похожее на приказ, повисло в воздухе.
Александр посмотрел на Элю. Она сжала молоток так, что костяшки побелели, потом с силой воткнула его в сугроб.
— Ладно, — сдалась она, выдохнув облако пара. — Чай. Потом… разберемся.
Дом встретил их хлебным теплом. Бабушка Агафья уже хлопотала у стола, выставляя глиняную посуду, мед в сотах, горку душистого деревенского печенья.
— Садитесь, садитесь, не стесняйтесь, — бросила она, испытующе глядя на Александра. — Ты, милок, от старика Морозова будешь? От Игната?
— Внук его, — кивнул Александр, снимая перчатки.
— Так, так… Дед-то твой — золотые руки. Помню, как он мне колодец чинил. Все мужики вокруг стояли, головы ломали, а он пришел, посвистел, втулочку какую-то выточил — и вода пошла. И яблони у него… — она замолчала, наливая чай, и ее взгляд снова, быстрее молнии, скользнул по его рукам, задержавшись на отсутствии кольца. — …Яблони знатные. Сидра лучшего не пить. Ну, да вы, поди, в городах своих, небось, сидры не цените.
Она говорила, не ожидая ответов, заполняя пространство уютным, бытовым потоком слов. Это была тактика. Она давала им время — осмотреться, привыкнуть друг к другу в этой безопасной, пахнущей пирогами нейтральной полосе.
Эля сидела, согревая ладони о горячую кружку, и смотрела в стол. Александр чувствовал ее взгляд, когда она думала, что он не видит. Взгляд был тяжелым, изучающим. Не враждебным, но и не дружелюбным. Как у инженера, оценивающего сложный и незнакомый агрегат.
Чай был выпит, формальности соблюдены. Бабушка Агафья, как опытный режиссер, дала команду:
— Ну, а теперь, идите, дело делайте. Я тут пирог доставлю. И ты, — она ткнула пальцем в сторону Норы, растянувшейся у печки, — не мешай.
Работа на холоде после домашнего тепла показалась вдруг проще. Александр нашел в сарае старый, проржавевший лист кровельного железа, отколовшийся, видимо, от какой-то постройки. Рядом валялись тяжелые слесарные ножницы с тупыми, но еще режущими лезвиями. Он с усилием, но уверенно отрезал два плотных квадрата. Эля молча наблюдала, потом, когда он показал, куда их подложить, взяла один квадрат и прижала его к столбу поверх петли, пока он с обратной стороны придерживал гвоздь и бил по нему молотком. Жесть принимала на себя удар, не давая старому дереву рассыпаться.
Они не говорили. Командовали жестами, кивками, краткими словами: «Держи». «Сильнее». «Есть». Их дыхание смешивалось в облаках пара, руки в рабочих перчатках иногда касались, когда передавали инструмент. Касания были мимолетными, деловыми, но после каждого в воздухе будто повисала секунда тишины, более звонкая, чем стук молотка.
Нора, следуя бабушкиному наказу, не мешала. Она устроилась на старом ватном одеяле, вынесенном для нее на крыльцо, и наблюдала за ними, как зритель в партере. Ее голубые глаза были полны спокойного одобрения.
Когда последняя гайка была затянута, а калитка обрела твердую, уверенную устойчивость, они оба отступили на шаг. Эля первой протянула руку, толкнула створку. Та отворилась без скрипа, плавно, и так же плавно, с тихим щелчком, закрылась.
— Вот, — произнесла она одно слово. В нем было удовлетворение.
— Вот, — согласился он.
Они стояли в молчании, глядя на результат. Не на калитку, а на саму эту тишину между ними. Она была новой. Не той, что была в лесу — полной паники и нелепости. Не той, что за чайным столом — натянутой и неловкой. Эта тишина была общей. Выстраданной и заработанной. Комфортной.
Бабушка Агафья появилась в дверях как по сигналу, с куском еще теплого, дымящегося пирога в руках.
— Ну что, справились?
— Справились, баб, — ответила Эля, и в ее голосе прозвучала легкая, почти неуловимая усталость, смешанная с облегчением.
— А я и не сомневалась. На, милок, — она протянула пирог Александру. — За труды праведные. И заходи, коли что. У Игната-деда твоего передай, что Агафья кланяется.
Он взял пирог, еще теплый, пахнущий корицей и антоновкой. Неловко кивнул.
— Передам. Спасибо.
— Спасибо вам, — сказала Эля, на этот раз глядя ему прямо в глаза. — За… системный подход.
Уголки его губ дрогнули. Почти улыбка.
— Всегда пожалуйста.
Он свистнул Нору, пристегнул поводок, еще раз кивнул обеим женщинам и зашагал прочь. Он не оглядывался, но кожей спины чувствовал два взгляда — один старый, мудрый и оценивающий, другой — молодой, колючий и пристальный.