Дорога заняла чуть больше часа. Нора дремала. Алекс смотрел в окно, и в голове, против воли, прокручивались кадры последнего совета директоров: графики, цифры, недовольные лица инвесторов, требующих «дальнейшей оптимизации затрат». Фраза «оптимизация затрат» имела четкий, безжалостный запах — запах кофе из бумажных стаканчиков в переговорной и легкой паники подчиненных. Он отмахнулся от воспоминаний, как от назойливой мухи.
Машина свернула с асфальта на укатанную снежную колею, ведущую к группе домов на окраине деревни. К одному из них, старому, бревенчатому, с резными наличниками и толстой трубой, из которой валил густой, жирный дым.
— Здесь остановись, — сказал Алекс шоферу, вынимая сумку. — На этом спасибо. Я позвоню, когда будет нужно.
Шофер, молодой, подтянутый, кивнул почтительно.
— Понял. Будем на связи, Александр Сергеевич.
Машина, не задерживаясь, развернулась и укатила обратно к асфальту, оставив его одного посредь белого поля.
Он вышел, сумка в одной руке, поводок Норы в другой. Машина, не задерживаясь, развернулась и укатила обратно к асфальту, оставив его одного посредь белого поля. Он стоял так минуту, слушая, как Нора роет носом снег, и как где-то далеко каркает ворона. Потом пошел к калитке.
Она открылась с тем же скрипом, что и тридцать лет назад. Во дворе стоял старый, видавший виды «Москвич», покрытый брезентом. На крыльце, невзирая на мороз, сидел дед.
Игнат Павлович Морозов был похож на высохший дуб — узловатый, крепкий, с кожей, прошедшую через все погоды. Он что-то строгал ножом, длинными, неторопливыми движениями. Увидев внука, он не улыбнулся, только прищурился.
— Приехал, значит, — произнес он хриплым голосом, с характерным деревенским подъемом. Глаза, маленькие, глубоко посаженные, горели острым, живым светом.
— Здравствуй, дед, — отозвался Алекс, поднимаясь на ступеньки. Они не обнялись. Просто крепко, по-мужски, сжали друг другу руки. Рука деда была шершавой, сильной, как наждак.
— И зверя своего притащил, — Игнат кивнул на Нору, которая, виляя хвостом, осторожно обнюхала его валенки. — Красивая. Холодная. Прям как ты.
— Она добрее, — парировал Алекс, снимая пальто и оставаясь в простом темном свитере.
— Это-то и плохо, — проворчал дед, но потянулся, чтобы почесать собаку за ухом. Нора блаженно прикрыла глаза. — Заходи, чайник шипит.
В доме пахло деревом, смолой, машинным маслом и печеным хлебом. И еще — безумием. Каждая горизонтальная поверхность, а частично и стены, были заставлены моделями. Истребители времен Второй мировой с ювелирно нанесенными опознавательными знаками. Парусные фрегаты с парусами из настоящего холста. Сложные механические диорамы. Это была вселенная, созданная из терпения и одиночества.
Они сели за кухонный стол, грубо сколоченный, но до блеска затертый. Дед налил чай из потрескавшегося фаянсового чайника в такие же простые чашки.
— Ну как твои джунгли? Каменные? — спросил Игнат, прихлебывая.
— Рушатся по плану, — отозвался Алекс. — И строятся новые. Бесконечный процесс.
— Бестолковый. Дом построил — живи. А ты все рушишь да строишь. Душа не нажива, ей постоянство нужно. А ты ей как? — Дед ткнул пальцем в сторону Алекса, точнее, в область его груди.
— Не доставляю беспокойства, — сухо ответил Алекс.
— То-то видно, — фыркнул Игнат. Его взгляд упал на Нору, растянувшуюся у печки на половичке. Пес уже крепко спал, посапывая. — Ищешь себе преданности, как у пса? Потому что у людей не вышло?
Вопрос повис в воздухе, острый и прямой, как стружка под ножом деда. Алекс не ответил сразу. Он смотрел на собаку. На ее расслабленное тело, на доверчиво подергивающуюся лапу. Она спала, потому что была с ним. И все. Ей было все равно, какой у него рейтинг в Forbes, сколько нулей на банковском счете и какое решение он принял вчера, от которого зависели судьбы тысяч людей, о которых он никогда не узнает. Ей было важно, что он здесь, что он ее человек. Это было так просто, что становилось невыносимо.