— Она не преданная, дед, — наконец сказал Алекс, и в его голосе впервые прозвучала усталость, настоящая, костная. — Она свободная. Просто ее свобода совпадает с моим присутствием. И она единственная, кому все равно, сколько у меня… всего этого. — Он сделал неопределенный жест рукой, вмещавший в себя небоскребы, счета, флот частных самолетов.
Дед Игнат хмыкнул, допил чай.
— Глупость говоришь. Собаке важно, кто ты есть. А не что у тебя есть. Если ты для нее — вожак, она с тобой. Если ты… — он поискал слово, — если ты просто тот, кто кормит, она сбежит при первой возможности. Ищи не преданности. Ищи чтобы было, кому быть вожаком. А для этого самому надо быть человеком, а не… — он махнул рукой в сторону сумки Алекса, где лежали отключенные телефоны.
Алекс молчал. Тишина в доме была другой, нежели в машине. Она была наполненной — тиканьем старых часов, потрескиванием печи, храпом Норы. Она не давила, а обволакивала.
— Надолго? — спросил дед.
— До Нового года. Если… не позовут раньше.
— Значит, надолго. Пока не позовут — ты здесь. Знаешь что? Пойдем завтра дров поколем. Руки помнят. Голова отдохнет.
— Дров? — Алекс поднял бровь. У него было три личных тренажерных зала в разных странах. Но не было топора.
— Самые честные переговоры, внучек, — вставая, сказал дед. — Между топором и поленом. Все ясно, без подвоха. Либо расколешь, либо нет. Полезно для души, которая заржавела.
Он ушел в свою мастерскую, оставив Алекса одного. Алекс допил остывший чай. Он смотрел на спящую Нору, на отблески огня в ее серой шерсти, на сложные тени, которые отбрасывали модели самолетов на потолок.
«Быть вожаком», — повторил он про себя слова деда. В Нью-Йорке он был главным. Но вожаком? Вожак ведет стаю, чувствует ее, отвечает за нее. Он же просто управлял системой, где люди были заменяемыми единицами. Как те, кого «оптимизировали» в последнем отчете.
Он потянулся к карману, где лежали телефоны, инстинктивно желая проверить, не случилось ли чего. Но остановил себя. Вместо этого встал, подошел к окну. За ним лежала деревня, темная, засыпающая. Где-то там, в одной из таких же изб, жили люди с простыми, понятными проблемами: наколоть дров, починить крышу, встретить Новый год.
Он положил ладонь на холодное стекло. Здесь он был просто Александр. Внук. Хозяин собаки. Парень, который завтра будет колоть дрова. И в этой простоте была такая ценность, перед которой меркли все его счета. И такое одиночество, которое даже Нора не могла заполнить. Потому что одиночество на вершине можно было понять. А одиночество среди тишины и простоты — нет. Оно просто было. И ждало, чем его заполнят.
***
Хочу познакомить с одной из историй нашего Литмоба - Хвостатые сводники. Это война, сосед!
Глава 3.
Утро входило в дом осторожными сизыми ступенями, крадя тепло с печурки. Александр открыл глаза, и первым делом увидел потрескавшиеся балки потолка. Не натяжной глянец нью-йоркских апартаментов, а грубое дерево, хранящее отпечатки топора. Он лежал, слушая тишину. Не ту плотную, дорогую, купленную звукоизоляцией, а живую. Она дышала скрипом старого дома, шелестом мыши за стеной, далеким карканьем вороны. Эта тишина была не пустотой, а веществом. Он проваливался в нее, как в сугроб.
Нора, спавшая у кровати на разостланной куртке, потянулась, зевнула, громко щелкнув зубами. Ее голубые, раскосые глаза уставились на него в ожидании ритуала. Лес. Прогулка. Сейчас.
Он встал, оделся — простые темные штаны, свитер, теплое техническое пальто, которое здесь смотрелось чужеродно, но грело лучше любой шубы. На кухне дед уже сидел за столом, строгал очередную деталь. Чайник на печи посапывал паром.
— На разведку? — не глядя, спросил Игнат.
— Да.
— Снег глубокий нынче. Тропку до реки прочистили, там и иди.
Александр кивнул, налил себе чаю прямо из носика чайника, выпил залпом. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом. Простое действие. Простая цель. Выпить чай. Пойти в лес. Никаких конференц-звонков на три часовых пояса. Он пристегнул к ошейнику Норы длинный поводок-рулетку, дающий иллюзию свободы, но оставляющий контроль.
Воздух за порогом ударил в лицо, свежий и резкий, наполненный запахом хвои и дыма. Он сделал глубокий вдох, и легкие заныли от чистоты. Нора потянула вперед, ее нос, черный и влажный, работал как радар, считывая историю ночи: заячьи петли, лисьий след, провалившуюся под снег сороку.