Александр увидел, как синяя фигура исчезла. Как над краем тропы, у самого сугроба, взметнулось облако пушистого снега. Как из этого облака торчали две ноги в спортивных штанах и энергично виляющий пушистый хвост.
Он подбежал, сердце колотилось где-то в глотке, мешая дышать. Его собака, его Нора, сидела верхом на распластанной в сугробе девушке и старательно, с явным удовольствием, вылизывала ей все лицо, от подбородка до лба.
Александр ухватил Нору за ошейник, оттащил. Собака позволила это сделать, обернулась к нему с выражением полного восторга: «Видишь? Видишь, кого я нашла? Играем!»
Он опустился на колени в снег рядом с лежащей. Его ладони зависли в воздухе, не решаясь прикоснуться.
— Боже мой, — выдохнул он, и его голос сорвался. — Простите. Вы... вы живы?
***
А наш литмоб продолжает история - Жуля, я и снежный переполох
Глава 4.
Она выспалась. Глухим, тяжелым сном, без сновидений, и это было лучшим подарком за последние недели. Бабушка Агафья уже хлопотала у печи.
— Молоко на столе, — бросила она, помешивая что-то в чугунке. — И пирог остался.
— Спасибо, баб.
— Воздухом подышать сходи. Лучше всяких лекарств. Лес проясняет.
Эля кивнула, доедая кусок еще теплого пирога с капустой. Мысли, острые и липкие, как смола, уже пытались пробиться сквозь утреннюю вялость. Увольнение. Счет за квартиру. Пустое резюме. Она встала, резко отодвинув табурет.
— Пробегусь, — сказала, больше себе, чем бабушке.
Натянула старые спортивные штаны, яркую синюю куртку, ту, что покупала для паркового бега в городе, и которая здесь казалась кричаще-инородной. Вышла.
Холод обжег щеки, заставил сделать глубокий, резкий вдох. Она побежала. Сначала медленно, спотыкаясь о колеи на дороге. Потом быстрее. Ноги сами находили ритм, тело вспоминало давние привычки. Она свернула на лыжню, уходившую в лес.
Бег становился лекарством. Каждый шаг, каждый выдох пара в морозный воздух дробил тяжелые мысли на мелкие, неважные осколки. Здесь не было офиса, не было почты с отказами, не было жалости в глазах бывших коллег. Было только тело, работающее на износ, и белое безмолвие, в которое она врезалась, как в стену.
Она бежала уже минут десять, когда в тишину позади нее врезался звук. Не ветра, не скрипа дерева. Голос. Мужской, напряженный, несущийся сквозь лесную чащу.
— Нора, стой!
Эля замедлила шаг, обернулась через плечо. И замерла.
Между черными стволами сосен прямо на нее неслась огромная собака. Серая, пушистая, с горящими голубыми точками глаз. За ней, метрах в двадцати, бежал человек.
Инцинкт приказал отпрыгнуть, закричать, защититься. Но тело проигнорировало все команды. Она вросла в снег, как столб, наблюдая, как этот пушистый снаряд приближается с невероятной скоростью.
Собака не снизила ход. Она оттолкнулась от земли в последнем, мощном прыжке. Эля увидела раскрытые лапы, блестящую черную мочку носа, высунутый язык.
Сила удара была неожиданно мягкой, но неотразимой. Она почувствовала, как что-то теплое и тяжелое врезалось ей в грудь, как собственные ноги оторвались от земли. Потом — полет. Короткий, нелепый. И падение в глубокую, пушистую бездну.
Снег принял ее мягко, обволакивая со всех сторон. Он забился за воротник, в рукава, в уши. Над ней взметнулось белое облако, медленно оседая обратно. И сквозь это облако на нее упало что-то теплое, шершавое и мокрое.
Собака. Та самая. Она сидела у нее на груди, с довольным видом облизывая ей лицо, от подбородка до лба.
Шок отступил так же резко, как накатил. Эля лежала, глядя в серое небо сквозь кружево ветвей, и чувствовала, как в груди поднимается пузырь. Смех. Дикий, истеричный, освобождающий. Он вырвался наружу — хриплый, прерывистый, неконтролируемый. Она смеялась, потому что это было абсурдно. Потому что ее жизнь и так напоминала плохую комедию, и этот эпизод с собакой-снарядом идеально в нее вписывался. Смеялась, пока слезы не выступили на глазах и не замерзли на ресницах.
Потом шершавый язык исчез. Тяжелое тепло слезло с нее. Снежная пыль окончательно осела, и над краем сугроба возникло лицо.
Мужчина. Высокий. Темные волосы, сбившиеся на лбу. Серые глаза, широко раскрытые, полные настоящего, неигрового ужаса. Он опустился перед ней на колени в снег. Его дыхание сбивалось.
— Боже мой, — произнес он. Голос был низким, бархатным, с легкой, едва уловимой шероховатостью. — Простите. Вы... вы живы?